Человек находит друга

Итак, я был вынужден передвигаться сидя на корточках, если хотел, чтобы утята следовали за мной. Нельзя сказать, чтобы это было слишком удобно; но ещё менее утешительным было то, что кряква мать крякает непрерывно. Стоило мне сделать хотя бы полуминутный перерыв в моем мелодичном «куак, гегегегег, куак, гегегегек...», как шеи утят начинали становиться все длиннее и длиннее, подобно тому, как вытягиваются лица у обиженных детей, и если я сразу же не возобновлял кряканье, пронзительный плач начинался снова. Как только я замолкал, им, вероятно, начинало казаться, что я умер или не люблю их больше, — причина, достаточная для того, чтобы начать плакать!

Уже написано много хороших и плохих, верных и ошибочных книг о животных. Ещё одна книга, состоящая из правдивых рассказов, не принесёт большого вреда. Я не хочу сказать, что хорошая книга должна быть безусловно правдивой. Несомненно, наиболее плодотворное влияние на развитие моего сознания в раннем детстве оказали две книги о животных, которые не могут быть названы правдивыми даже в самом вольном смысле слова. Ни «Нильс Холгерсон» Сельмы Лагерлёф, ни «Книга джунглей» Редьярда Киплинга не содержат в себе ничего похожего на научную правду о животных. Но поэты, подобные авторам этих книг, могут позволить себе подать читателю животных совсем не так, как того требует научная истина. Они смело разрешают своим героям разговаривать на человеческом языке, они даже кладут человеческие побуждения в основу их поступков и при этом сохраняют типичные черты облика диких существ. Удивительно, как правдиво передают они сущность того или иного животного, хотя рассказывают только волшебную сказку. Читая эти книги, вы верите, что если бы старый опытный дикий гусь или мудрая чёрная пантера смогли бы заговорить, то они стали бы говорить именно так, как говорят Акка Сельмы Лагерлёф или Багира Редьярда Киплинга.

Я учёный, а не поэт, поэтому не стану пытаться в этой маленькой книжке подправить природу с помощью художественных вольностей. Каждая подобная попытка, несомненно, дала бы противоположный эффект, и мой единственный шанс написать что-нибудь, не лишённое поэтичности, – это строго следовать научным фактам. Итак, скромно придерживаясь приёмов своего ремесла, я надеюсь дать моим доброжелательным читателям хотя бы слабое представление о безграничной красоте наших друзей-животных и их жизни.

Альтенберг, январь 1950 г.

Библейская легенда рассказывает, что мудрый царь Соломон, сын Давида, говорил и со зверями, и с дикими птицами, и с ползающими тварями, и с рыбами. Не совсем верное истолкование этого текста, который очень вероятно, представляет собой самую старую в мире биологическую запись, породило прелестную сказку, что царь Соломон обладал способностью говорить на языке животных, скрытом от других людей. Но я склонен принять эту сказку за истину. У меня есть все основания верить, что Соломон действительно мог беседовать с животными и даже без помощи волшебного кольца, обладание которым приписывает ему легенда.

Когда я в жаркий
летний день переплываю Дунай и, точно крокодил на отмели,
нежусь в тихой заводи величественной реки, среди природы,
словно бы не ведающий о существовании человеческой
цивилизации, тогда мне изредка удается достичь того
чудесного состояния, к обретению которого стремились мудрые
буддийские отшельники. Я не засыпаю, но все мои чувства как
будто растворяются в гармоничном единении с природой, мысли
замирают, время утрачивает смысл, и когда солнце склоняется
к закату и вечерняя прохлада заставляет меня вспомнить, что
мне еще предстоит одолеть вплавь пять километров, я не могу
сообразить, секунды или годы прошли с того мгновения, когда
я выбрался на песчаный берег.
Эта животная нирвана - лучшее средство от умственного
переутомления, целительный бальзам для душевного состояния
современного, торопящегося, вечно чем-то озабоченного
человека с истерзанными нервами. Мне не всегда удается
обрести такую бездумную безмятежность дочеловеческого рая,
но успех бывает вероятнее в обществе четвероногого
спутника, все еще полноправного обитателя этого рая.