Эоган О'Салливан

Красотку эту звали Мэри Хью, и знакомство с ней Эогана было знаменательно для обоих: Эоган научил Мэри Хью свистеть в два пальца, а она его - наклеивать слюной лист подорожника на нос, чтобы нос не обгорел. Правда, умение это не очень пригодилось обоим в жизни, поскольку Мэри Хью хотя и умела с тех пор свистеть в два пальца, но только в два пальца Эогана, а Эоган в большую жару начинал разыскивать взглядом нос Мэри Хью, чтобы наклеить на него подорожник, да ведь не могла же Мэри Хью быть при нём каждый день!

Эоган любил Мак Кенну, и однажды, когда тот был тяжело болен, поклялся себе, что всё-таки выучит урок и порадует учителя. Он забрался на скалы Финнтра, чтобы ничто его не отвлекало, уселся там и зубрил, и зубрил. К вечеру он появился в лачужке, где Финниан Мак Кенна валялся в горячке, присел к нему на постель, пригладил рукой вихры и с выражением прочёл на память весь заданный урок - и из Вергилия, и из Псалтыри. Мак Кенна застонал.

• Кажется, на сей раз мне не выкарабкаться, - слабо сказал он. - Такого явственного и дурного бреда у меня никогда ещё не было.

Таким образом, ирландцы, которые в силу злой прихоти судьбы и врождённого упорства сплошь католики, были гвоздём в пятке многострадальной Британии. Католик не мог занимать никакую государственную должность, ни, само собой, заседать в Парламенте, раздражая всех вокруг своим католическим видом. Католик не имел права заключать торговые сделки, - это англичане позаботились о его душе на случай, если к нему пристанет дьявол со своим обкусанным пергаментом на предмет контракта. Католик не мог быть учителем, было запрещено преподавание и устройство частных школ на дому; почти всё, что делал в своей жизни Эоган О'Салливан, было безусловно запрещено. Наконец, католик не имел права хранить оружие и держать лошадей, потенциально пригодных для строевой службы, ибо для чего ирландцу оружие, ясно как день.

В период своего достопамятного рытья канав в Голуэе, когда они с Доннхой не просыхали, Эоган однажды пришёл к нему с утра в сарай с опухшей рожей, меланхолично предъявил свою лопату, у которой треснула рукоять, потому что накануне по ней проехала телега, и сказал, обведя интерьер сарая не совсем ясным взглядом:

О Фитцджеральд, о друг драгоценный из рода Джеральда
И воинственных эллинов, жадных до битвы с врагом,
Оцени мудрым взором лопаты моей вид печальный,
И со вкусом, присущим тебе, ты её оснасти черенком.

Если ты одаришь меня этим полезным орудьем,
То, поскольку учёности много, а выпивки нет,
На плечо водрузив инструмент, двинусь в Голуэй в путь я,
Где мне за день предложат шесть пенсов и скромный обед.

По исходе же дня, когда ноют и ноги, и руки,
Когда мастер извне допекает, а жажда - внутри,
Я привычно начну свой рассказ про Сизифовы муки
И припомню Елену и песни Троянской войны,

Я припомню Кассандру, Медею, Цирцею и Хлою,
Подмешаю Самсона с Далилой туда без хлопот,
Не сморгнув, помещу я в рассказ Александра-героя
И надеюсь, что Цезарь мне тоже на помощь придёт.

Меж собой второпях познакомлю я Цезаря с Финном,
А Ахилла нашлю на фоморов, - ему не впервой,
Под конец же, на мастера глядя светло и невинно,
Я коварно ему залеплю панегирик любой.

На закате же дня я возьму свою плату без споров
И пристрою её под рубашкой на грязном шнурке,
И в прекрасном настрое отправлюсь обратно я в город
И, нигде не истратив шесть пенсов, приду я к тебе.

Ибо ты, как и я, мучим жаждой сильнейшей и стойкой,
Так что в паб у дороги зайдём мы с тобою вдвоём,
Щедро крикну я: Эля! - и вот уж напитки на стойке,
И ни в жизнь ни полпенни я не отложу на потом.

Это доконало Доннху, в особенности упоминание эллинов в его родословной, так что он даже встал, вытряхивая из волос солому, и, проклиная всё на свете, приделал к злополучной лопате рукоять вместо того, чтобы послать Эогана куда подальше.

В раннем возрасте к Рыжему Эогану пришло понимание того, какую силу имеет поэтическое слово, и в расцвете юности он уже пользовался этим напропалую.

• Бриди, я помру, если ты не ответишь мне взаимностью, - сказал как-то Эоган, окуная палец в сметану. - Я выброшусь в окно.
• Легко тебе выброситься в окно, Эоган, - отвечала Бриди, обтирая полотенцем кувшин. - Оно в двух ярдах от земли.
• Я брошусь в море со стены старого форта, - поправлялся Эоган, облизывая палец. - Будь добра, налей мне сидра.
• Вот когда бросишься, тогда и поговорим, - флегматично отвечала Бриди, размышляя, как бы турнуть с лавки этого оборванца без гроша в кармане.
• Бриди, ты пожалеешь.
• Ничуть, с чего это вдруг?
• Раньше, чем идти к форту, я напишу такие стихи, что ты вовек не докажешь, что они не про тебя.