Цитаты из книги Die Bücherdiebin

Дорога была холодная и прямая. В скором времени появились солдаты с евреями. В тени дерева Лизель смотрела на друга. Как все изменилось — от фруктового вора до подателя хлеба. Светлые волосы Руди хотя и темнели, но были как свеча. Лизель слышала, как у него самого урчит в животе, — и он раздавал хлеб людям. Это Германия? Фашистская Германия?

Уметь почти, поняла она, гораздо легче, чем уметь на самом деле.

...видимо, соблазна книг не одолеть...

— Я глупый, — сказал Ганс Хуберман своей приемной дочери. — И добрый. Отчего получается самый большой идиот на свете.

- Я... Когда всё было тихо, я поднялся в коридор, а в гостиной между шторами осталась щёлочка... Можно было выглянуть на улицу. Я посмотрел только несколько секунд. - Он не видел внешнего мира двадцать два месяца. Ни гнева, ни упрёка. Первым заговорил Папа. - И что ты увидел? Макс с великой скорбью и великим изумлением поднял голову. - Там были звёззды. Они обожгли мне глаза.

И все же у людей есть качество, которому я завидую. Людям, если уж на то пошло, хватает здравого смысла умереть.

смерть никого не ждет, а если и ждет, то обычно не очень долго.

Пожалуйста, не волнуйтесь, пусть я вам только что пригрозил. Все это - хвастовство - я не свирепый. Я не злой. Я - итог.

Городская улица была полна людей, но одиночество чужака не стало бы сильнее, даже если бы улица совсем опустела.

Трудно не проникнуться к человеку, который не только замечает краски, но и говорит ими.

Сначала краски. Потом люди. Так я обычно вижу мир. Или, по крайней мере, пытаюсь.

Они просто вместе шли домой: ноющие стопы, усталые сердца.

На войне, конечно, убивают, но земля всегда качается под ногами, если убивают того, кто когда то жил и дышал рядом.

Что говорят и что на самом деле есть — это обычно две разные вещи.

Промахи, промахи - иногда я, кажется, только на них и способен.

Всегда удивляюсь, на что способны люди, особенно когда по их лицам текут потоки, и они шатаясь и кашляя, идут вперед, ищут и находят.

Люди замечают краски дня только при его рождении и угасании, но я отчетливо вижу, что всякий день с каждой проходящей секундой протекает сквозь мириады оттенков и интонаций. Единственный час может состоять из тысяч разных красок. Восковатые желтые, синие с облачными плевками. Грязные сумраки. У меня такая работа, что я взял за правило их замечать.

Можно ли украсть счастье? Или это просто еще один адский людской фокус?

Разве признаваться в том, что боишься, — это трусость? Радоваться тому, что жив — трусость?