Терраса в Риме

– Чем ближе старость, тем труднее нам отделить себя от окружающей природы. Нашу кожу дубит ветер, растягивают годы, изнашивают усталость и наслаждения, и ее частички, вместе с волосами, слезами, ногтями и слюною, падают наземь, точно сухие листья или сломанные былинки, открывая душе все больше выходов наружу из дряхлеющего тела. И ее последний взлет не что иное, как оконнательное распыление. С годами я начал ощущать себя распыленным по всему свету. Я уже почти не обитаю в собственном теле. Мне страшно от мысли, что я вот-вот умру совсем. Я чувствую, как моя изветшавшая кожа готова расползтись и обратиться в прах. Иногда я говорю себе: «Придет день, когда ты бесследно растворишься в природе».

– Будь наш мир лишен красок, мы не смогли бы улавливать его образы. И запечатлевали бы на холсте лишь свет, что сжигает формы.
– О каком свете говорите вы?
– Я говорю о свете, который озаряет мир.
– И вы полагаете, что солнце сжигает землю, которую озаряет?
– Да.
– Возможно, вы и правы.
– Я думаю, солнечный свет – это единственно прекрасная вещь, ибо он позволяет нам открыть для себя все творения Господни. Вот отчего я живу нынче в Риме, а не в Сен-Дьё или в Люневиле.
– Но к чему тогда заниматься живописью, если все сгорает в этом жгучем свете?
– Каждый из нас приносит свою скромную вязанку хвороста к костру, который освещает мир.
– Стало быть, и я, работающий с кислотою, должен признать, что также вношу свою малую лепту в это всесжигающее пламя.
И Моум ненадолго замолчал.
Потом, обратив взгляд на террасу, продолжал:
– Нет, все же я думаю, что вы не правы. Существует некая видимость, свойственная этому миру. Часто это бывают сны. Иногда нужно сдернуть простыню с кровати и показать тела, сплетенные в любовном неистовстве. Иногда нужно показать мосты и селения, башни и бельведеры, корабли и повозки, людей в их жилищах, животных в хлеву. А иногда достаточно показать туман или гору. Иногда хватает деревца, гнущегося под бешеным ветром. А иногда хватает просто тьмы – вместо снов, которые возвращают душе то, чего она жаждет или чего лишилась.

О гневе Мари говорила так: «Все несчастные рождаются от гнева их родителей, который не смогло утолить даже любовное наслаждение».
Гнев затыкает нам уши.
Аристотель[28] из Стагира: «Человек, впавший в гнев, так же бессилен обуздать свою ярость, как пловец, бросившийся в море с утеса, бессилен прервать свое падение и не достигнуть воды».
Аббат де Сен-Сиран: «Гнев – это отказ от цвета. Моум Римлянин был художником, отринувшим цвет. Мрак и гнев суть одно понятие, так же как Бог и мщение составляют единый извечный акт. Недаром же изрек Всевышний: „Мне отмщение…"». Греческое khole означало не ira (гнев), но «чернота». В глазах древних гнев, который таится в меланхолии, – это мрак, который таится в ночи. Но никакой мрак не способен выразить жестокое противоречие между рождением и смертью, раздирающее наш мир. Однако бесполезно жить с завязанными глазами, избегая истины. Нельзя говорить: МЕЖДУ РОЖДЕНИЕМ И СМЕРТЬЮ. Нужно выражаться определенно, как сам Господь: МЕЖДУ СЕКСУАЛЬНОСТЬЮ И АДСКИМИ МУКАМИ.
Моум сказал: «Вот что такое человеческие чувства. Дождь, что низвергается из туч, смывает краски».
Гнев возбуждает и кружит голову не меньше, чем сладострастие.
Скопы[29] и чайки говорят, что океан, прорвавший наконец плотину, о которую долго бился и которая теперь растеклась жидкой грязью по улицам, счастлив.
Глава XXVI

Мы вступаем в возраст, где властвует не жизнь, но время. Мы перестаем видеть течение жизни. Мы видим одно только время, пожирающее жизнь, всю без разбора. И тогда сердце сжимается от тоскливого страха. И человек рад ухватиться за любую соломинку, лишь бы еще хоть немного посмотреть спектакль жизни, исходящей кровью с начала и до конца света, и не рухнуть в бездну...
...В глубине души человеческой таится непроницаемый мрак. Каждую ночь женщины и мужчины погружаются в сон. Они погружаются во мрак, словно тьма несет им воспоминание.
Это и есть воспоминание.
Порою мужчинам кажется, что они сближаются с женщинами; они ловят их взгляды, они гладят их плечи, они возвращаются с приходом ночи к их телам и ложатся, прильнув к их груди, но они не засыпают по-настоящему, они всего лишь игрушки мрака, послушные силе того невидимого соития, с коего начался весь род людской и чья тень довлеет над всеми и вся.