Люди лунного света

Сущность хорошего преподавания заключается в том, чтобы видеть в классе целое и всегда иметь перед собой это целое. Тогда класс будет заинтересован, и дисциплина сведется на нет.

Неужели развитие заключается в том, чтобы повторять сказанное учителем? Разве нельзя сказать что-нибудь другое!

«Итак, я — бездарность, полная бездарность», — приходило мне не редко в голову.

Мне было 18 лет, но я еще никогда не ходила одна.

Особенностью отца было необыкновенно мягкое сердце, сердце не мужское, но горяч он был, конечно страшно, как все добрые люди.

Застенчивость уживалась во мне с бойкостью и мальчишество с мыслью о смерти.

Мне было хорошо, и я представляла себе, что дальше будет хуже.

У меня была еще мысль, которой обыкновенно не бывает у детей: мне совсем не хотелось вырасти, даже больше того — я страшно боялась того времени, когда буду большая, не стану больше ходить в пансион, и мне придется жить.

Нельзя думать без слов! Каждый человек думает словами!

Все обращается в ничто, когда нет времени и пространства, — было мне ясно задолго до того, как я читала Канта.

Уроков дома я никогда не учила, а только в классе. Дома я читала и со страстью играла на рояле, потому что мне нравилась моя учительница музыки (ученица Антона Рубинштейна) и хотелось доставить ей удовольствие. Таланта же в музыке у меня не было, как вообще не было никаких талантов.

Меня так много и часто бранили, что я давно перестала слушать и интересоваться тем, что мне собственно говорили.

Кучер был нередко пьян, как это подобает деревенскому кучеру, и я совсем одна справлялась с тройкой. Я изучила все нехитрые приемы этого управления, и лошади меня слушались: вожжей я не дергала — для этого я слишком любила лошадей. Любила и собак, и помню, как 4-х лет ничем не сумела угостить собаку, кроме освященной просфоры, и до чего все перепугались.

Я не только никогда не играла в куклы, но возненавидела повод, по которому их дарят, — елку.

С самого раннего детства я чувствовала, что не родилась девочкой.

Сегодня день для меня желанный, которого я давно ждал. Очень рад, что дождался такого дня. Если бы этого не дождался, то другой бы был для моей жизни важный день.

Сейчас я очень трогательно задумался над собой, потому настает время такое для меня ужасное: раскрывается та змея, которая жалит меня. День провел неблагоприятно; невольные какие-то желания блудные — страсти какие-то и для самого непонятные.

Ох, про свою душу, — про те дела, которые я совершал, — боюсь, вспомнить страшно.

Думаю — не важно, что дадут мантию; дать ее — может быть, и скоро дадут. Дорого было бы то, если бы я был монахом в душе.

Грешить — грешу так, как мало кто; молиться — молюсь очень мало; а в монастырь пришел, то отчего бы не молиться больше, разве кто может воспретить. Нет, этого не хочу, а богопротивное продолжаю; вот и скорблю душой, хотя без сомнения уверен, такой скорбью бесов только радую и гнев Божий на себя подвигаю.