I am Legend

Больше - не меньше. Не сейчас - так потом.

Ключевая причина предвзятого отношения к меньшинствам в обществе: их недолюбливают, потому что боятся.

На свете не осталось психиатров, которые нашептали бы ему в уши о беспочвенных неврозах и слуховых галлюцинациях. Последний человек на земле накрепко увяз в своих кошмарах.

Память такая пустая вещь. Всё, что ей принадлежит, уже перестает быть собственностью человека. В памяти живут тени поступков и чувств, которые можно вернуть лишь в мыслях. Поэтому воспоминания не дают облегчения, а только ранят...

Да, природа знает свои пути.

Реальность стала относительной.

А краще нічого не знати про людей, яких доводиться вбивати.

Какой-то ночной кошмар выплеснулся из тьмы средневековья. Нечто, превосходящее возможности человеческого здравого смысла.

Хай там що, але час притуплює найглибший смуток, навіть безмежний відчай.

Хорошо бы иметь водопровод, наполненный виски, - подумал он. - Я бы подключил шланг прямо к крану и заливал бы в себя виски, пока оно не полило бы из ушей! Пока не захлебнулся бы.

Осознать себя выкапывающимся из могилы и ощутить в себе это нвоое, трижды проклятое настойчивое и страшное желание...

– Роберт Нэвилль, – произнесла она. – Последний. Последний представитель старой расы. Он напрягся.
– Последний? – пробормотал он, вдруг ощущая захлестнувшую его волну тоскливого, беспредельного одиночества.
– Насколько нам известно, – небрежно сказала она. – Ты оказался единственным в своем роде. Поэтому в нашем новом обществе не будет проблем с такими, как ты.

Ужас безысходности сковал его разум. Он не хотел смерти. Думать и размышлять о ней — да. Но хотеть — нет.

– Ты сказал, что мы жалки? – спросила Кларисса.
Он посмотрел на ее озабоченное лицо и спросил:
– А разве не жалки? Разве мы – не сама жалость?
– Я не думаю, – страдание мелькнуло в ее глазах, – я никогда не считала себя достойной жалости.

Мир свихнулся, - подумал он. - Мертвые разгуливают вокруг, а мне хоть бы что. Как легко теперь воспринимаются возвращение трупов. Как быстро мы приемлем невообразимое, если видим это раз за разом, своими глазами.

Он испугался, что ему снова придется жертвовать и нести ответственность, и не хотел, боялся разделить свое сердце — с кем бы то ни было, не хотел снимать с себя те оковы одиночества, к которым он вполне привык. Уж лучше оставаться узником, чем снова полюбить и стать рабом женщины…

Кое-что можно послать к чертям, - думал он, - но только не здоровье.

Знать, что конец близок, — и оставаться спокойным! Не в этом ли сила духа — духа несокрушимого? Ведь Скотт остался один на один со своей бедой, и рядом не было никого, кто смог бы пожалеть его или оценить его мужество. Это была смелость без оглядки на возможную похвалу.

Жажда жизни - какая могучая, ощутимая сила, направляющая разум, скрывается за этими словами. Быть может, тем самым природа оберегала его как последнюю искру, уцелевшую в этом смерче ее же собственной агрессии.

"Как и большинство людей, он жил благодаря тому, что была жива надежда. Но теперь, в последние роковые часы, надежда растаяла. А он тем не менее еще умел улыбаться. "