К портрету Пруста

Трудно предвидеть, какие встречи нам были бы предопределены, если бы мы были менее уступчивы к сну. Пруст не уступал сну. И все же в значительной мере как раз поэтому Жан Кокто мог сказать в своем прекрасном эссе об интонациях его голоса, что они послушны законам ночи и меда. Подпадая под их власть, он побеждает безнадежную печаль внутри себя (то, что он как-то назвал "l'imperfection incurable dans l'essence meme du present" ["невосполнимым несовершенством в самой сущности настоящего"]) истроит из сот воспоминаний дом для роя своих мыслей.

... ибо пережитое событие само по себе является конечным, заключено по меньшей мере в сфере пережитого, а вспоминаемое событие по своей сути бесконечно, потому что является только ключом ко всему, что произошло до него, и ко всему, что происходило после. В другом смысле это еще и воспоминание, которое дает здесь строгие предписания возникновению ткани. Именно единство текста является actus purus [чистой деятельностью] воспоминания как таквого, а не личность автора, не говоря уже о фабуле романа.Да, если можно сказать, его прерывность является лишь оборотной стороной непрерывности воспоминания, изнаночным узором ковра. Этого хотел Пруст, так его следует понимать, когда он говорит, что он более всего хотел бы видеть свое произведение лучше напечатанным в два столбца в одном томе и без единого абзаца.

Известно, что Пруст описал в своем произведении жизнь не такой, какой она была на самом деле, а такой, какой ее вспоминает тот, кто ее прережил. И даже это высказывание все же недостаточно четкое и в общем и целом слишком приблизительное, потому что здесь для вспоминающего автора главную роль играет совсем не то, что он пережил, а процесс того, как возникает ткань его воспоминаний, труд Пенелопы над тем, что сохранено памятью. Не лучше ли сказать о некоем бесконечном процессе возниковения ткани забвения в дузе Пенелопы? Не располагается ли то нежеланное, что сохранено памятью, mémoire involontaire [непроизвольной памятью] Пруста, ближе к забыванию, чем к тому, что по большей частью называют просто воспоминаниями? И не предстает ли это произведение спонтанного припоминания, в котором память - это ткацкий челнок, а забвение - основа, своего рода противоположностью труду Пенелопы, а не ее подобием? Ибо день здесь распускает то, что соткала ночь. Каждое утро, просыпаясь, мы располанаем лишь несколькими, в большинстве случаев слабыми и не связанными между собой обрывками того ковра прожитого бытия, которое было выткано в нас в ходе забвения. Но каждый день сплетение, орнамент забывания распускается с помощью целенаправленных поступков, более того, с помощью неразрывно связанных воспоминаний. Поэтому Пруст в конце своей жизни сменил день на ночь для того, чтобы в затемненной комнате при искусственном освещении спокойно посвятить все свое время этому произведению, чтобы не упустить ни один завиток этих причудливых переплетений.
Если римляне называли текст тканью, то едва ли найдется более огромная и плотная ткань, чем у Марселя Пруста. Ничто не было для него достаточно плотным и длительным.