Маски

Не все рождены быть популяризаторами завоеваний в сфере техники слова; напомню: всегда достается тем, кто в процессе написания романа открывает при романе еще лаборатории, в которых устраиваются опыты с растиранием красок, наложением теней и т. д.

Моя проза – совсем не проза; она – поэма в стихах (анапест); она напечатана прозой лишь для экономии места; мои строчки прозы слагались мной на прогулках, в лесах, а не записывались за письменным столом; «Маски» – очень большая эпическая поэма, написанная прозой для экономии бумаги.

За воздухом безликий воздух, рукава раскидавши, Россию оплакивал...

Как ржа ест железо, Россию ел слух:
– Нет России!

Он на этом на всем собирался жениться...

Сидят – очень многие, но – в разных смыслах; кому это – задние мысли. Кому – заключение.

Очки – для глаз, а не для носа; табак для носа, а не для глаз. Всякое намерение имеет свои средства.

В завершение скажу, что, пишучи «Maски», я учился: словесной орнаментике у Гоголя; ритму – у Ницше; драматическим приемам – у Шекспира; жесту – у пантомимы, музыка, которую слушало внутреннее ухо, – Шуман; правде же я учился у натуры моих впечатлений от Москвы 1916 года, поразившей меня картиной развала, пляской над бездной, когда я вернулся из-за границы после 4-летнего отсутствия.

Теперь всякому понятен термин Шкловского «остраннение»; но применять сознательно принцип «остраннения» (в учении о «далековатости» в выборе сравнений) начал Ломоносов за более чем 150 лет до Шкловского; непонятый в XVIII веке, он ясен – в XX.

Попеременно оплевывают «современники» – Лермонтова; Гоголя Толстой-американец предлагает сослать в Сибирь; и Гоголь с ревом почти бежит за границу от современных ему изъяснителей его; далее: проплевываются – Достоевский, Гончаров; замалчивается Лесков; плев продолжается весь XIX век, – вплоть до оплевания Брюсова, Блока (в 1900 – 1910 годах), гогота над Маяковским (1912 г.) и т. д.

Так все, что любило, страдало и мыслило, что восемь месяцев автор словесным сплетеньем являл, вместе с автором, – взорвано: дым в небесах!
Что осело, что – пырснью отвеялось? Кто – уцелел, кто – разорван?
Читатель, пока: продолжение следует.

Везде людогрыз!
Отношенья людские - измарчивы; и - как зыбучий песок; то насыплется куча, то - вытечет: сквозь решето!

Узник, чувствуя кожу в местах, где понятие "кожа" есть бред - с ароматной сигарой в руке - пред стеклом, за которым развержены звездные бездны дождей и баллистика быстрых болидов по Коперниканским пустотам фланирует, - уже отклеившись кожей от мест, где "Манд-ро" созерцает иллюзии распространения волн световых, без иллюзий доваривая из "ничто" свои дряни, - имея, - дох, пот, перетуки сердечные.

Пестроплекий оранжевыми, сизо-синими, голубоватыми пятнами складок халата из ультралиловой он шел в инфракрасную полосу - по семицветию спектра - листов облетающих, вид же имея тибетца, скрепяся до каменного, землей сжатого, угля (вполне адамантовый!) и разрешая вопрос овладения междуатомным теплом, своим собственным, внутреннею теплотою своею!

Тертий Чечернев, -

• соединение умственных смесей в процентах- из Розанова - двадцать весемь, из Ницше - пятнадцать; и - десять из Шеллинга (прочие тридцать - из "Утра России"); вполне европейский масштаб -

Да, слова - арабески: дымки - занавески; как чертики в форточку, в Козиев Третий взвиваются; Козиев Третий взвивается - в рок!
Все - взвилось!

Очень немногие терпят стяженье подтяжек с отбросом ноги, сбросы пепла в штаны, притыканье окурков, прожжение скатерти, ну и так далее, - то, без чего Никанору Ивановичу невозможно общенье с застенчивым полом.
И мало его он имел.

...я, как Ломоносов, культивирую - риторику, звук, интонацию, жест; я автор не "пописывающий", а рассказывающий напевно, жестикуляционно; я сознательно навязываю голос свой всеми средствами: звуком слов и расстановкой частей фразы.