Цитаты из книги Цейлон

Историки всегда появляются после истории.

Мы сами вписали себя себя в Книгу жизни, и не важно - с красной строки или нет.

Каждый день он дарил ей букет роз. Каждый день. Восемнадцать в сентябре, тридцать один в октябре, тридцать в ноябре, тридцать один в декабре, тридцать один в январе, двадцать восемь в феврале, тридцать один в марте, тридцать в апреле, тридцать один в мае, тридцать в июне и три в июле. Всего двести девяносто пять букетов - двести девяносто шестой он положил на её гроб.

Я вышел из ее квартиры, чувствуя себя разогнавшимся железнодорожным составом, который за ближайшим поворотом вдруг попал в тупик. Котел кипит, рычаги лязгают, колеса крутятся, пар из трубы столбом - а впереди стена.

Воистину Россия тогда была Лизаветой Смердящей, валявшейся в грязи, пьяная и облеванная, с задранным подолом - бери не хочу. Но от такой России все воротили нос, ждали, когда она сама одумается и преобразится, такой Россией все брезговали - все, кроме большевиков, которые вытащили её за волосы из своей мерзости, привели в чувство и заставили работать.

И они все её простили, потому что она была красивой, потому что она была такой же, как они, а может, и хуже, и, конечно, потому, что до того случая она не подпускала их ближе чем на длину длину шила - с шилом она никогда не расставалась, пуская его в ход чаще, чем зубную щетку.

Раньше я думал, что я перехожу от любви к любви, как переходят от женщины к женщине: новая женщина - новая прическа, другой запах, другой тембр голоса... одна любовь умирает, другая рождается... а на самом деле любовь одна... то есть это как закон сохранения энергии, понимаешь? Любовь и женщина - это не одно и то же, одно и то же - это любовь, любовь... и любовь к одной женщине не мешает любить другую...

Наша любовь подчиняется закону сохранения энергии, Андрей. Собственно, любовь - это другое название закона сохранения энергии. Эта энергия как радиация - она пронизывает нас, пронизывает и объединяет живых и мертвых, всех нас, и она не зависит от времени, она никуда не девается... и ваша любовь никуда не денется... физические тела разошлись, а любовь жива...

Истина в деталях - это любимая поговорка дьявола,

- Традиция, - сказал я. - В русской провинции кладбище должно быть хотя бы чуть-чуть запущенным. - Привычка, - возразил дед. - К плохому люди привыкают так же легко, как и к хорошему.

Человек, жаждущий оправдания, сначала должен признать, что он нуждается в оправдании. Это вопрос совести, конечно.

Матери не приходится привыкать к ребенку - она его родила, а вот отец должен пройти длинный путь. Во всяком случае, так было со мной. Отцовство - это накопление чувств. Я долго не мог привыкнуть к тому, что вот это существо - мой сын, моя кровь.

Впервые в истории русский человек остался без внутренней опоры, вообще без всякой опоры, идеи и страха, но поначалу это вызывало не растерянность, не отчаяние, а злую радость: наконец-то начальство получило по рогам, наконец-то взяла не ихняя, а наша, и при этом не важно, что это за наша такая была, чем она отличалась от ихней.

У кого-то плоскостопие или близорукость, а у нее - мужчины.

Однажды за ужином Яков Ильич вдруг взял со стола чайную ложку и сказал: - Вот тут выбита цена - сорок копеек, как будто советская власть - вечна.

- Как все, - говорил дед. - Я был как все. Иногда это очень важно - быть как все, особенно если все идут куда надо. Но такое редко бывает. Очень редко. Мне повезло.

«Понятно, что ад, - сердито комментировал прадед в своих тетрадях, когда они становились подобием дневника. - Ведь именно в аду оказались все нечастые, все униженные, оскорбленные, все обрезки, подонки и опилки общества, и пока они не получат свое, ад будет клокотать и требовать милосердия и справедливости. Ад должен произойти, чтобы восторжествовала истинная свобода...»

Впрочем, как всегда бывает, дело не в тех, кого любят, а в тех, кто любит.

- Народ и сражался за абажур, -отвечал Лазарь, - а не за революцию, Трофим Никитич. За интересы, а не за идеи. Революция, идеи - это непонятно что, а абажур - это вещь, это дом и семья. И Гитлера победили, воюя за абажур. Люди-то могут мечтать о чем угодно, хоть о звездах, а народы мечтают о коровнике.