Падение дома Эшер

... в их потаённом смысле мне впервые приоткрылось, как ясно понимает Ашер, что высокий трон его разума шаток и непрочен.

... и всё с большей горечью понимал я, сколь напрасны всякие попытки развеселить это сердце, словно наделённое врождённым даром изливать на окружающий мир, как материальный, так и духовный, поток беспросветной скорби.

Падение Дома Ашеров

Подобно тому как атлет гордится своей силой и ловкостью и находит удовольствие в упражнениях, заставляющих его мышцы работать, так аналитик радуется любой возможности что-то прояснить или распутать.

На голове у нее, разинув красную пасть и сверкая единственным глазом, восседала гнусная тварь, которая коварно толкнула меня на убийство, а теперь выдала меня своим воем и обрекла на смерть от руки палача. Я замуровал это чудовище в каменной могиле....

Нет в природе другой столь демонически нетерпеливой страсти, как страсть, обуревающая человека, который, трепеща на краю пропасти, вот так смакует падение туда.

Этот старик, - произнес я наконец, - прообраз и воплощение тягчайших преступлений. Он не может остаться наедине с самим собой. Это человек толпы. Бесполезно следовать за ним, ибо я все равно ничего не узнаю ни о нем, ни об его деяниях. Сердце самого закоренелого злодея в мире - книга более гнусная, нежели "Hortulus Animae..." [Садик души..." (лат.).], и, быть может, одно из величайших благодеяний господа состоит в том, что она "не позволяет себя прочесть

Они впали в грубую, хоть и весьма распространенную ошибку, смешав необычайное с необъяснимым. А ведь именно отклонение от простого и обычного освещает дорогу разуму в поисках истины.

I felt particularly puzzled, and when a man is particularly puzzled he must knit his brows and look savage, or else he is pretty sure to look like a fool.

Before I had time to make any remark, however, upon so singular a circumstance, he interrupted me with a second «ahem!».
To this observation I was not immediately prepared to reply. The fact is, remarks of this laconic nature are nearly unanswerable.

He insisted upon leaping the stile, and said he could cut a pigeon-wing over it in the air. Now this, conscientiously speaking, I did not think he could do. The best pigeon-winger over all kinds of style was my friend Mr. Carlyle, and as I knew he could not do it, I would not believe that it could be done by Toby Dammit.

The truth is, there was something in the air with which Mr. Dammit was wont to give utterance to his offensive expression – something in his manner of enunciation – which at first interested, and afterwards made me very uneasy – something which, for want of a more definite term at present, I must be permitted to call queer; but which Mr. Coleridge would have called mystical, Mr. Kant pantheistical, Mr. Carlyle twistical, and Mr. Emerson hyperquizzitistical.

In short, it has been shown that no man can sit down to write without a very profound design. Thus to authors in general much trouble is spared. A novelist, for example, need have no care of his moral. It is there – that is to say, it is somewhere – and the moral and the critics can take care of themselves. When the proper time arrives, all that the gentleman intended, and all that he did not intend, will be brought to light,

Every fiction should have a moral; and, what is more to the purpose, the critics have discovered that every fiction has.

«…И чело его было высоко от многих дум, и взор его был безумен от многих забот; и в немногих бороздах его ланит я прочел повествование о скорби, усталости, отвращении к роду людскому и жажде уединения…»

And now was acknowledged the presence of the Red Death. He had come like a thief in the night. And one by one dropped the revellers in the blood-bedewed halls of their revel, and died each in the despairing posture of his fall. And the life of the ebony clock went out with that of the last of the gay. And the flames of the tripods expired. And Darkness and Decay and the Red Death held illimitable dominion over all.

– Это тоже одна из ваших странностей, – заметил префект, называвший странным все, что превышало его понимание, и потому живший среди бесчисленных «странностей».

Реальная жизнь, как она есть, стала казаться мне видением и не более как видением, зато безумнейшие фантазии теперь не только составляли смысл каждодневного моего бытия, а стали для меня поистине самим бытием, единственным и непреложным.

Живет же в нас, однако, память о воздушных образах, о взорах, исполненных глубокого, духовного смысла, о звуках мелодичных, но печальных; и от нее не отделаешься, от этой памяти, подобной тени чего-то, неясной, – изменчивой, ускользающей, робкой; и, как и без тени, я не мыслю без нее своего существования, пока солнце моего разума светит.