Он говорил, вдыхая дым: «Когда же это кончится…» Мы и сами толком не знали, что он имеет в виду: войну, остров или наше детство.

День был страшный, серый сверкающий алюминием. Солнце светилось сквозь тонкую кожицу неба, как светится ожог сквозь пузырь.

У него болезнь одна — старость, а это серьёзно.

...мне хотелось поймать его воспоминания, выпить их, глотать его печаль...спрятаться в нее, как он, нырнуть навсегда в большой бокал его тоски, зачаровавшей меня.

Хорхе сказал:
- Не думайте, что перед смертью вы вспомните свои подвиги или успехи. И приключений не вспомните, и радостей, хотя они у вас еще будут. Только это: вечер, вино, розы в каплях дождя.

Я навсегда запомнила алый свет, словно воздух стал прекрасным, золотисто-розовым вином. Магнолии отцвели, только розы еще не увяли - тёмные, почти черные, как засыхающая кровь; воздух был насыщен их густым запахом.

Солнце в тот день было большое, как спелый апельсин. Начиналась золотая пора, когда свет среди стволов - алый и розовый, а солнце надо пить понемногу, как старое вино, чтобы не ударило в голову. Начинался октябрь.

На острове я впервые увидела солнце, от которого трепетали цветы в саду у кузнеца. Пронзая туман, оно лилось огнем на венчики и медленно испарялось. Цветы тут были наглые. Я никогда не видела таких больших и ярких цветов. У нас - в высоких травах, в росе, под деревьями - росли маленькие дикие цветочки, лиловые, белые, робко-желтые. А здесь они торчали прямо из камней и царили над всем: над светом, над воздухом.

В бледном небе багровело солнце, и зеленая мозаики купола нестерпимо сверкала. "Здесь почти не бывает голубого неба", - вспомнила я. Что-то страшное и жестокое горело наверху, словно там пылал злой огонь, и черный свет заполнил, пропитал пространство.

Ее обутые в шлепанцы ноги ступали по ковру бесшумно, как кроты.

...глаза ее были как два рака, ползущих к какому-то странному берегу.

Серые глаза - рыбы со щупальцами - просто присосались к нам.

мы сплели пальцы, будто цеплялись друг за друга, чтобы не соскользнуть в одиночество, с которого так резко сдернули покров.

Неужели детьми мы проживаем все, нам отпущенное, - выпиваем все залпом, а потом повторяем, повторяем, без цели и без смысла?

И вдруг началось утро, реальное и страшное.

Мне захотелось соврать. Захотелось выдумать про отца что-нибудь невероятное (я ничего не знала о нем - на фронте он, в тылу, за границей). Надо было выдумать себе отца, чтобы защищаться от кого-то или от чего-то. Непременно надо. И вдруг я поняла - сама того не ведая, я выдумываю его давно, днем и ночью.

...солнце надо пить понемногу, как старое вино, чтобы не ударило в голову.