Мрак твоих глаз

Небо разверзается надо мной, и нет в нем ни рая, ни ада, только бесконечная скорбь смерти. Смерти простой и не страшной, состоящей только из струй крови и хруста ломаемых хрящей. Смерти обыденной, как секс, который тоже пугает в детстве, пока не вырастаешь, и не становится понятно, что тем, чего ты боялся, занимаются все.

Это звуки чужого языка, чёрные точки и линии на коричневой ткани, языка, на котором говорят существа, матерью которых является смерть.

— Подох, милая. Подох, лошадь. Какой бы ни был человек, а как осёл подохнет. Хоть Ленин, хоть моя старуха.

— Старуха ваша, конечно, подохнет, — уверенно рассуждает Соня. — А Ленин будет вечно живой.

Настоящие пионеры не умирают... Они несут караул в каменном лесу, ожидая светлого будущего

— А что у вас тараканы едят? — спрашивает Соня.

— А что они едят, хлеб едят, кефир едят, вермишель едят, — отвечает старик. — Бублик едят, — добавляет он, повернувшись к пустой хлебнице, где лежит половинка бублика. — Возьми, деточка, бублик, у тебя ж зубки молодые.

Бессонница Сони — это огромный звёздный вихрь, начинающийся из её груди и превращающий её из человека в космический элемент, которому отдых не нужен.

- Наверно, ты права, девочка, - соглашается Лиза. - Но я не хочу возвращаться в прекрасное прошлое, даже если оно станет будущим. Мне нравятся сумерки и кладбищенская прохлада настоящего, его гаснущие фонари, тление листьев и безысходная грусть ночи. Мне нравится одиночество.

• А меня влечёт светлая тайна алых звёзд, - вздыхает Соня. - Я хочу стать волшебницей.
• Ты наверное погибнешь, смелая девочка, - зачарованно говорит Лиза. - Мне нравится твоя судьба"

Смерть приняла его в пионеры. Она имеет на это право

Я как ребенка вижу, сразу знаю, что из него лучше готовить