Ферма

— В этом доме все слишком полно мной.

В гостиной повсюду висели и стояли мои фотографии...Реликвий моей жизни было так много, что казалось, я давно умер и похоронен.

- <...> Ты себе почему-то забрал в голову, что женщинам приятно страдать. <...> Вовсе им это не приятно. Просто их меньше жалеют, чем мужчин, а почему - потому что женщина рожает детей, и когда она кричит от боли, то всем кажется, да и ей самой, пожалуй, тоже: зато будет ребенок, а раз ребенок, значит, это так и надо. А почему, собственно, так и надо, я не знаю.

Даже обыкновенная пыль, взлетая над старым диваном, кажется мне ангелом-хранителем этого дивана, а цветочная пыльца, от которой я неудержимо чихаю, - длящимся в воздухе существованием цветка.

Когда человек уже не годится на то, чтобы жить, кто-то должен ему сказать об этом. Нельзя полагаться на его собственную догадку, потому что это такая вещь, которую себе не скажешь сам.

- Тракторы, они так медленно двигаются.

• Это потому, что они как люди, которые скоро должны умереть, - ноги у них не на земле, а в земле.

- Разве свобода - вещь, которую можно дать кому-то?

• Я думаю, на самом деле свободу дает только Бог. <...> Но человек властен отнять ее, и если он не отнимает, то это почти все равно что дать.

— Я все время вижу и ощущаю бога. Если бы я жила не здесь, на ферме, где я его вижу и ощущаю, если бы я жила в Нью-Йорке, не знаю, верила бы я или нет. Вот потому-то и важно сохранить ферму, понимаешь? А то люди вовсе забывают, что на свете есть еще что-то, кроме камня, стекла и метро.

- Ричард, а с тобой не бывает, что ночью, когда ты уже начинаешь засыпать, тебе вдруг кажется, будто ты великан. Каждый палец у тебя как бревно.
— Бывает, и очень часто, — сказал он. — Жуткая вещь. Я даже где-то читал научное объяснение этому, не помню где. Кажется, в «Сайентифик америкэн».

Я не выношу, если надо мной висит что-то, не высказанное вслух.

Бывают, слава богу, минуты, когда слова уже не нужны.

Подобно язычникам, приписывающим равнодушной вселенной враждебные умыслы, мать суеверно наделяла все существа одушевленного мира, вплоть до младенцев и собак сложностью побуждений, едва ли возможной для них на самом деле, — и при этом, как все истинно верующие, умела находить вокруг себя подтверждения своей правоты.

Я вдруг ясно почувствовал, как дешево стоили в качестве заменителей моей любви и моего присутствия все эти подчас довольно дорогие дары — как будто за хорошо знакомой дверью, где я думал встретить свою суровую юность, оказалась лишь радужная пена моего ничтожества.

Трудно жить, не затрагивая чужих жизней.

Что по сердцу, то и по карману.

— К две тысячи сотому году, — сказал Ричард, — на каждого человека будет приходиться около квадратного ярда земли, считая пустыни и горы.
— Знаю, — сказала мать, и я внутренне шарахнулся от фанатизма, который зазвенел в ее голосе. — Я вижу, как это надвигается. Это видно даже в Олтоне — там люди уже стараются стать поугловатей, чтобы легче было втиснуться в свой жалкий квадратный ярд. А ведь человеку положено быть круглым.

Помнится, на той вечеринке, где мы встретились, она впервые понравилась мне, впервые привлекла мое внимание своей позой, неловкой и напряженной; ее руки праздно висели по бокам, повторяя изгиб бедер, точно ненужные в данную минуту инструменты, — висели безвольно, и в этом нежелании хоть как-то прикрыть себя спереди, пусть даже сигаретой в пальцах, чувствовалась готовность сдаться.

(Женщина) Все ее существование есть призыв, пусть не всегда услышанный, к доброте мужчины. Ибо доброта <...> - его исконное свойство, составляющее часть его человеческого долга.

В словаре Вебстера читаем: ЖЕНЩИНА - взрослое лицо женского пола в отличие от мужчины и ребенка. Такая формулировка невольно оставляет впечатление, что женщина есть нечто среднее между мужчиной и ребенком.