Цитаты из книги Inside the Third Reich

С этого момента я — при благожелательной интерпретации этого документа — получал ранг статс-секретаря правительства Рейха. В мои 32 года я занимал место в ложе правительства в третьем ряду, рядом с д-ром Тодтом, получил право при официальных правительственных обедах садиться у дальнего конца стола и автоматически получал при любом государственном визите из-за рубежа какой-нибудь живописный орден, установленного класса. Мой месячный оклад составлял 1500 марок, сумму по сравнению с моими гонорарами архитектора незначительную.

На Цеппелинфельде каждый год устраивали демонстрацию партийных функционеров среднего и низшего звена, так называемых управляющих (амтсвальтеров). В то время как штурмовики, трудовая повинность и, уж конечно, вермахт во время своих манифестаций производили большое впечатление на Гитлера и гостей своей жесткой дисциплиной, оказалось трудным представить в выгодном свете амтсвальтеров. Они большей частью наели солидные животы на своих синекурах; от них решительно нельзя было добиться, чтобы они держали строй. В оргкомитете по подготовке съездов проводились совещания, где обсуждался этот недостаток, уже давший Гитлеру повод к ироническим замечаниям. Мне пришла в голову спасительная идея: «А давайте мы их выпустим в темноте».

Стоял прекрасный, теплый сентябрь. В конце месяца в ворота въехал американский джип – это явились за мной. Сначала британский комендант наотрез отказался выдать меня и согласился, лишь получив приказ из Франкфурта. Сержант Уильямс дал мне на дорогу пакет песочных пирожных и все спрашивал, не надо ли мне еще чего-нибудь из его запасов. Когда я наконец садился в джип, во дворе собрались почти все обитатели замка. Все желали мне удачи, но я никогда не забуду встревоженного выражения добрых глаз британского полковника, когда он прощался со мной.

Как всегда случается в критических ситуациях, в те дни полностью раскрылись характеры людей. Гауляйтер Восточной Пруссии, а прежде и рейхскомиссар Украины Кох, явившись во Фленсбург, потребовал подводную лодку для побега в Южную Америку. Гауляйтер Лозе выдвинул аналогичное требование. Дёниц наотрез отказал им. Розенберг, ныне старейший рейхсляйтер национал-социалистической партии, хотел партию распустить. По его словам, только он имел право отдать такой приказ. Несколько дней спустя Розенберга обнаружили в Мюрвике почти без признаков жизни. Он сказал, что отравился, и подумали, что это была попытка самоубийства, но оказалось, что он был просто мертвецки пьян.

Сам Гитлер вынудил Дёница начать новую деятельность с должностного преступления – сокрытия официального документа. Это стало последним звеном в цепи обманов, предательств, лицемерия и интриг тех последних дней и недель. Гиммлер предал фюрера, начав вести переговоры с противником; Борман мастерски провел последний бой против Геринга, сыграв на чувствах Гитлера; Геринг также пытался вступить в сговор с западными союзниками; Кауфман заключил сделку с британцами и готов был предоставить мне гамбургскую радиостанцию; Кейтель переметнулся к новому хозяину еще при жизни Гитлера. А я сам? Я все последние месяцы обманывал человека, которому был обязан блестящей карьерой, и временами даже планировал его убийство. Всех нас вынудила к этим поступкам система, которую мы же и представляли, а также Гитлер, предавший всех нас, себя и свой народ. Вот так рухнул Третий рейх.

В тот день Гитлер не упоминал ни о коренном переломе, ни о том, что мы должны до конца надеяться на победу. Устало и безразлично, как о деле решенном, он заговорил о своей смерти: – Я тоже считаю, что лучше остаться здесь. Я просто хотел еще раз услышать ваше мнение… Я не могу сражаться сам. Существует опасность, что меня лишь ранят и я живым попаду в руки русских. Не хочу, чтобы враги глумились над моим телом. Я приказал меня кремировать. Фрейлейн Браун хочет умереть вместе со мной, и я обязательно застрелю Блонди. Поверьте, Шпеер, мне легко расставаться с жизнью. Один миг, и я освобожусь от всего, освобожусь от страданий. Я словно беседовал с покойником – жуткое ощущение. Трагедия близилась к развязке.

Геббельс объявил, что, даже если Гитлер покинет Берлин, лично он желает встретить свою смерть в столице: «Моя жена и мои дети не должны меня пережить. Американцы используют их как пропагандистское орудие против меня». Однако когда я в середине апреля навестил фрау Геббельс в Шваненвердере, она не допускала и мысли о смерти своих детей. Через несколько дней я предложил ей в последний момент ночью подогнать транспортную баржу к причалу имения Геббельсов в Шваненвердере. Мы обеспечили бы достаточное количество продовольствия, чтобы она и дети прятались в трюме, пока баржу не прибило бы к западному берегу Эльбы. Однако фрау Геббельс отказалась; в конце концов ей пришлось подчиниться решению мужа.

В декабре Берлинский филармонический оркестр давал последний в 1944 году концерт. Дирижер Вильгельм Фуртвенглер пригласил меня в свой кабинет и с обезоруживающей наивностью напрямик спросил, остались ли у нас какие-нибудь шансы на победу в войне. Когда я ответил, что поражение неминуемо, Фуртвенглер согласно кивнул; он и сам пришел к такому же заключению. Великому дирижеру явно угрожала опасность: ни Борман, ни Геббельс, ни Гиммлер не забыли его откровенных высказываний и защиты внесенного в черный список композитора Хиндемита. Я посоветовал Фуртвенглеру не возвращаться из предстоящего концертного турне по Швейцарии. «Но что станется с моим оркестром? – воскликнул он. – Ведь я отвечаю за него». Я пообещал позаботиться о музыкантах.

В те бурные времена, когда каждый страстно искал основания для надежды, слухи падали на плодородную почву. С другой стороны, население давно перестало верить пропаганде. Правда, было одно исключение: в последние месяцы войны все большее число отчаявшихся людей искало утешения в астрологических прогнозах, печатавшихся в газетах. Как я узнал в Нюрнберге от того же Фриче, министерство пропаганды использовало их как инструмент манипулирования общественным мнением. Фальшивые гороскопы вещали о мрачных долинах, которые следует пройти, о неминуемых сюрпризах и счастливом избавлении от несчастий. Только в астрологических прогнозах у режима еще было будущее.

Если страна переживала бурные времена, её жители обычно тешили себя надеждами и поэтому создавали питательную почву для различных слухов. Газетам же, напротив, почти никто не верил. Исключение для огромного количества отчаявшихся людей составляли в последние месяцы войны публикуемые на страницах различных изданий гороскопы. По словам Фриче, министерство пропаганды использовало их как инструмент воздействия на общественное мнение. В составленных в соответствующем духе гороскопах говорилось о том, что препятствия, возникшие на пути, будут неизбежно сметены, предрекались грядущие неожиданные перемены и внушалась вера в благополучный исход. У режима не было будущего, и оставалось только уповать на благоприятные для него астрологические прогнозы.