Challenger Deep

Здесь пять утра, а где-нибудь в Китае в то же время пять вечера – как видишь, в мировых масштабах несовместимые факты отлично ладят меж собой.

Мои занятия живописью начались с того, что я не выносил пустого пространства. Увижу пустую клеточку – значит, надо ее заштриховать. А стоит мне увидеть чистую страницу – и она обречена. Пустые страницы, вереща, молят, чтобы я вылил на них помои из своей головы.

«У тебя нет разрешения на талант,— объясняет капитан. — Чтобы не обижать тех матросов, у которых его нет»

Все мы проклинаем тех, кто говорит горькую правду в глаза

- Великолепно! Будешь подниматься сюда дважды в день.

• А если я не хочу лазать в воронье гнездо?
• Тогда оно само залезет в тебя, - подмигивает попугай.

- Что тут намешано? - спрашиваю я.
Бармен смотрит на меня так, как будто я сморозил какую-то глупость. Или как будто глупостью было надеяться на ответ.

• Пряности, сладости и прочие гадости, - произносит он.
• А конкретнее?
• Говяжий хрящ и позвоночник черного таракана.
• Но у тараканов нет позвоночника, - замечаю я. - Они беспозвоночные!
• Именно. Поэтому его так сложно достать.

Папа всегда учит меня не быть дезертиром, но покинуть что-то, чему никогда не принадлежал, - это же не дезертирство?

— Была ли вообще точка возврата? — задумываюсь я вслух.
— В смысле? — переспрашивает капитан.
— Вы сказали, что мы прошли точку невозврата. То есть, было время, когда можно было повернуть обратно?
В ухмылке капитана мало теплоты.
— Теперь-то уж мы никогда не узнаем.
Я подозреваю, что вернуться нельзя было никогда.

Один из аттракционов предлагает вам прицепится к тросу и пролететь сто восемь этажей практически в свободном падении, не прихватив даже матраса. Зато с вами едет камера и записывает вашу предполагаемую попытку самоубийства, чтобы вы могли потом заново пережить эти восемь с половиной секунд в уюте и безопасности своей гостиной.

Что я вижу, закрывая глаза? Я вижу необъятную тьму, уходящую и вниз, и вверх.

Я знаю о психоактивных лекарствах больше, чем полезно для здоровья.

То, что мы называем искусством, вселенная считает маршрутом.
Куда этот маршрут может привести, никто из вас не знает

Как будто я что-то упускаю. Что-то очень важное и обманчиво простое, что я пойму, когда будет слишком поздно.

Этот поезд даже не ушел, а сошел с рельсов, не отъезжая от вокзала.

Поднатужившись, я опускаюсь мыслью еще ниже, в коренную породу, где поднимаются наверх и лопаются пузырьки газа, – у Земли расстройство кишечника, ей надо переварить слишком долгую и грустную историю собственного существования.

Над главным люком – табличка с выжженной по дереву надписью: «Не ты первый, не ты последний». Она удивительным образом заставляет меня чувствовать себя нич­тожным и избранным одновременно.
– Это тебе о чем-нибудь говорит? – интересуется попугай. Он уселся на люк и следит за мной, просто глаз не сводит.
– Не то чтобы, – отзываюсь я.
– Если вдруг начнет – записывай каждое слово.

Мне вспоминается один мой давний приятель, считавший, что север всегда там, куда он встанет лицом. Пожалуй, в этом что-то было.

Но когда она выглядывает из кухни и видит, что я рисую, я чувствую ее беспокойство, как тепло от батареи – что-то еле ощутимое, но постоянное.

Все началось с каляк-маляк. Потом пошли наброски, эскизы, а теперь дело дошло до рисунков. Или «произведений», как говорят раздутые от собственной важности личности, вроде ребят из моей группы по рисованию, которые ходят в беретах, как будто их головы слишком творчески мыслят и их надо прикрывать чем-то особенным.