Американская мечта

- Если бы мы
любили друг друга, то спали бы крепко обнявшись и нам не хотелось бы вовеки
размыкать наши объятья.

• Я, дорогой мой, гриппую,- ответила она.

Некоторые люди впускают в себя безумие и обуздывают его железной дисциплиной воли. Запирают безумие на замок. И оно расходится по телу и поглощается клетками. Клетки сходят с ума. Это и называется раком. Рак — это произрастание безумия, наличие которого отрицается.

– Думаешь, мы выстроили нашу белую дерьмовую цивилизацию на всепрощении? Вот уж нет! Все кончено, Шаго. Вали отсюда.

Обладай я талантом Магомета или Будды, я основал бы, конечно, новую религию. Правда, у меня было бы совсем немного последователей, моя религия была бы неудобна, тревожна, волнительна, ибо я полагал что Бог – не любовь, а отвага. Любовь – это только награда за нее.

В ее голосе была боль и такое неподдельное горе, что я понял: вовсе не по Деборе она плачет, и даже не по самой себе, а просто в силу того непреложного факта, что женщины, познавшие власть секса, никогда не бывают слишком далеки от самоубийства.

Цветком можно полюбоваться и, если захочется, сорвать его, но выращивают его пусть другие.

Живя с ней, я испытывал склонность к убийству; пытаясь расстаться — к самоубийству.

Любовь всегда оставалась любовью, и найти её можно было с кем угодно и где угодно. Только никак не удавалось удержать. И не удастся, пока, друг мой, ты не будешь готов пойти за неё на смерть.

– А ты не веришь в то, что все, чему суждено случиться, известно наперед?
– Ох, нет. Иначе не объяснить, откуда в мире зло. Я верую в то, что Бог старается научиться чему-то на примере того зла, что происходит с нами. Иногда мне кажется, что он менее всеведущ, чем Сатана, потому что мы недостаточно хороши для того, чтобы к нему пробиться. И Дьяволу достается большая доля тех сокровенных посланий, которые мы, как нам кажется, адресуем на небеса.

Любовь - это не дар, а обет. Только смельчак в силах хоть какое-то время жить под её знаком.

Я никогда не понимал, почему многие старики, чувствуя отвращение в дыхании каждого, кто смотрит на них, все же судорожно цепляются за свое унылое и безрадостное существование, заключая сатанинскую по своей сути сделку с каким-нибудь медицинским снадобьем: «Сохрани меня от Господа моего хотя бы еще чуть-чуть».

У богатых наследниц своя шкала уступок: они раскрывают объятия на четверть часа раньше, чем кошелек.

Я сделал бы блестящую карьеру в политике, если бы смог уверить себя в том, что смерть – это нуль, что смерть – это всего лишь поджидающая каждого из нас пустота. Но я знал, что это не так. Я оставался актером. Моя личность была построена на фундаменте пустоты.

И тут меня посетила мысль, прозрачная, как ледяная вершина, что я проиграл собственный
брак, не получив даже шанса сразиться за него в открытом бою.

На людях, у которых есть душа, держится мир, <...> а когда они терпят поражение, но благородно, то Бог из милосердия забирает у них душу и они становятся призраками. Ужасное дело сделаться призраком. Ты больше не можешь жить с другими призраками, это невыносимо. И тебе приходится искать кого-нибудь с душой – даже если они будут подлыми и отвратительными.

«Бывают минуты, когда мне нравится причислять себя к гильдии интеллектуалов, но в целом я принадлежу к тем посредственностям и безумцам, кто слушает модные песенки и предается на волю случая.»

Я заболею, если проснусь раньше времени, - отдельные жизни, которыми я живу, должны еще успеть сойтись воедино.