Вся правда, вся ложь

— Почему вы расстались?

Я была уверена, он пошлет меня, но Берсеньев, помолчав немного, ответил:

— Когда мужчину и женщину что-то связывает, они должны быть вместе. В этом весь смысл. Даже не оборачиваясь, ты знаешь, тот, кого любишь, здесь, за твоей спиной.

— И что?

— Она обернулась, а меня там не оказалось…

Забавная штука жизнь, – вдруг усмехнулась Юля. – Парни, что в школе были серыми мышками, сейчас неплохо устроились, а наш Андрей – любимец школы – в автосервисе слесарит… все его таланты оказались детскими…

Прелесть моя, тебе уже давно пора определиться. Вроде ты и Стаса, и свою любовь к нему на два метра вглубь закопала и памятник поставила. Но ты ведь этот памятник слезами обливаешь, каждый день таскаясь к нему с цветами. Где логика, спрашиваю я?

Эгоизм – основа всех человеческих поступков, – изрек Берсеньев со знанием дела.
– Философ хренов, – буркнула с неприятной мыслью, что Сергей Львович и в этот раз, скорее всего, прав. Даже в самой великой любви большая доля себялюбия. Мы хотим, чтобы те, кого мы любим, безраздельно принадлежали нам, хоть и догадываемся, что это невозможно.

– Не двигайся, – сказал тихо. Берсеньев усмехнулся.
– А я что, по-твоему, стометровку собрался бежать?

– А ты где? – насторожилась я.
– Где, где, в лесу. Дятла изображаю.
– Уверена, тебе это блестяще удается.

– Я не верю, что убил Одинцов, – отрезала я. – Ты ведь его подозреваешь? Подозревал с самого начала?
– Слышала о бритве Оккома? – спросил Берсеньев, а я усмехнулась.
– Откуда? Я же позор семьи, невоспитанная и необразованная.
– Ну, так учись, пока я рядом. При прочих равных возможностях самое простое решение – самое верное.

Юля закрыла журнал, оценивающе окинула нас взглядом и спросила:
– В каком классе учится ваш ребенок?
– Мы еще только на пути к его созданию, – ответил Берсеньев. Стоило директрисе удалиться, как легкий налет слащавости исчез из его облика, смотрел он дерзко, а улыбался зазывно. Одно слово: хамелеон.
– Мы не являемся родителями ваших учеников, – пояснила я. – Сюда нас привело желание поговорить с теми, кто хорошо знал Ирину Одинцову

– Я – обаятельный. Какой-то умник сказал: пойми, что ты умеешь делать лучше всего, и посвяти этому всю жизнь.

Слабый на ноги товарищ обнимал фонарный столб, двое других пытались его от фонаря отлепить. Вцепился он намертво, видя в фонаре последнюю надежду, осоловело поглядывая и рыча. Леха рванул его за плечо, поскользнулся на снегу и рухнул, поминая маму упрямого собрата.

– Выпьешь? – спросил Берсеньев, поворачиваясь. А меня вдруг, как тогда в кафе, поразила странная отрешенность его взгляда.
– Сколько раз повторять: я покончила с пороком.
– С одним или со всеми?
– Со всеми сразу я не могу. Кишка тонка. Надо выстраивать приоритеты, как любит выражаться Агатка. И испытывать моральное удовлетворение от своих маленьких побед.
– Редкого ума твоя сестрица.

– Как тебе удалось их разговорить? – спросила я Берсеньева.
– Обратился к президенту Соединенных Штатов.
– К Франклину?
– Точно. Стодолларовые банкноты способны творить чудеса.

– Нет у меня силы воли, нет, – с прискорбием констатировала я, отправляясь на диван. – Права Агатка, болтаюсь, как известная субстанция в проруби…

Какого хрена я не сбежала в парке от бабули? Поверишь мудрецам, что каждый наш поступок, даже самый незначительный, – это выбор, и он может завести бог знает куда… Как раз мой случай. Сбежала бы от бабки, не встретилась бы с Одинцовым, не влезла бы в расследование, не связалась бы с Берсеньевым и не подложила бы свинью сестре.

– Чего ж ты от жениха-то прячешься? – весело поинтересовался знакомый голос, и, прищурив один глаз, вторым я распознала Берсеньева.
– Прекрати мелькать у меня перед глазами, – сказала я, а он засмеялся:
– Идем, прямой потомок обезьяны.
– Жаль, мама тебя не слышит.
– Счастье, что она тебя не видит.

– Чаю выпьете? – с ходу предложила соседка, я заподозрила, что дама она свободная и остро нуждается в мужском обществе. Но, к моему величайшему изумлению, в прихожей появился хмурый тип в шортах цвета апельсина и майке-алкоголичке.

– Как же ты бутылку бесхозной оставил? – спросил Берсеньев, устроившись в кресле и наблюдая за метаморфозами Лехиной физиономии. После первой рюмки он вздохнул с заметным облегчением, после второй по синеватому лицу разлилось умиротворение, третьей выпить ему не дали. – Утром повествование о днях минувших, вечером водка, – сказал Сергей Львович, отставив бутылку в сторону.
– Чего?
– Образование тебя не коснулось, но не беда… Короче, пока не ответишь на все вопросы, больше не налью.

– Не хочу. Шерлок Холмс у нас сегодня ты, а я на роль Ватсона не гожусь. Он глуповат, а у меня ума палата. Так что обходись как знаешь.