Сегодня двадцать четвертое. Струи дождя стали очень слабыми, и на душе воцарилось очарование. Ближе к вечеру от Канэиэ принесли очень необычное письмо: «Много дней тянется с тех пор, как я боюсь твоего грозного вида». Я не ответила.

Когда сравним
Мы падающий снег
С сугробами годов,—
Увидим, что и снег, и годы тают.
Так грустно думать о себе!

Как раз в это время снаружи налетел порыв ветра, подул на ширму, за нее, и дамы, которые на эту ширму полагались, заспанные, неодетые, переполошились, представляя собой самое жалкое зрелище, которое я буду помнить до смерти.

...Ныне я, видимо, приближаюсь к пределу, и мною овладело печальное безразличие... Часто слышишь: "Не надейся, что будешь жить в этом мире так долго, как захочешь", - поэтому я жалею о себе не больше, чем о пылинке.

Да, я вполне ещё такова, что могу вызвать суматоху.

Посреди мирской суеты я все ожидала конца жизни: вот теперь, вот сегодня, но наступила уже восьмая луна, и шли ее дни, а я все не умирала и думала, что счастливые люди лишаются жизни скорее, чем несчастные.

- Почему ты ничего не говоришь? - спросил меня Канэиэ.

• О чем?
• Почему я не приходил, не спрашивал о вас; скажи, что я тебе противен, что я злой, и еще чего-нибудь добавь. - И я завершила его тираду такими словами:
• Мне добавить нечего. Ты сказал все, что я хотела заставить тебя выслушать.

А сын мой соорудил еще одно украшение, для своей дамы, написав ей:

Я ирисы срывал,
И рукава мои
Совсем намокли -
Позвольте высушить их
Подле Ваших рукавов.

В ее ответном стихотворении говорилось:

Не знаю я о Ваших рукавах,
Об этих ирисах.
Не надо рукава сушить
Подле моих -
Мои здесь ни при чем.

Ведь было время:
Рукава мои
От горьких мыслей намокали.
Теперь я мокну
Лишь от осеннего дождя.