Цитаты из книги Подсекай, Петруша

Идёт душа, качается,

вздыхает на ходу:

"Ох, я сейчас убью и украду,

и возжелаю, — я уже желаю! –

ведь я душа живая.

Я день за днём, от страха чуть дыша,

иду-иду, послушная душа, –

деревенеют ножки, –

и только б не упасть (случайно вправо шаг),

и только б не упасть (случайно влево шаг), –

не сбиться бы с указанной дорожки

от дома до метро,

до дома от метро

сквозь тёмные холодные дворы.

И я едва жива — а досточка качается.

И всё мне не забыть, что досточка кончается, –

и я — я всё равно! — я скоро упаду.

Так пусть уж лучше я убью и украду,

и отравлю колодцы в Пуату,

и Украину уничтожу гладом.

Меня ли испугаешь адом".

Орудие Твоё идёт домой, волочит за руку Орудие Твоё, Орудие Твоё их ждёт, расставив миски. Орудие Орудью в коридоре едва кивает, отдаёт пакеты, Орудие Орудию молчит. Немного позже, после пива, Орудие Орудию кричит: "Исчадие!" Орудие встаёт, швыряет пульт, идёт в сортир и плачет. Орудие Твоё идёт, ложится, встаёт, берёт таблетку и ложится. За стенкою, разбужено, Орудье боится, что теперь совсем конец. Встаёт, берёт медведя и ложится, не спит и думает: "Медведь, медведь, медведь".

Как много, Господи, орудий у тебя. Всё раскалённые, с шипами.

Он нисходит, а тот как раз выходить, и они встречаются у реки, – многоногой, влачащей по мутным волнам барсетки, сумочки и тюки, изливающейся из первого к Рождественке, к Воскресенке, из последнего – в мёртвые чёрные тупики.

Им обоим пора бы уже начать – а они молчат и глядят друг другу через плечо. А вокруг всё течёт себе и течёт, никто их не замечает, – только дежурный у эскалатора что-то чует, нервничает, когтями оглаживает рычаг.

Это пятница, восемь вечера, жар подземный, измученные тела, а они читают в глазах друг друга о своих заплечных, говорящих: "Я за тобой пришла", – и бледнеют, склоняют увенчанные чела, –

и не оборачиваются.

Потолок не сворачивается. Лампы не чернеют, не источают чад.

И тогда дежурный у эскалатора переступает копытами, медленно вдавливает рычаг.

Эскалаторы замедляют ход. Предстоящие выходу падают на чело. Над Москвой остаётся ночь, всё черным-черно. Эти двое невидящими глазами глядят вперёд, – и Христос безмолвствует, и Орфей поёт:

"Нет, у смерти нет для меня ничего. Нет, у смерти нет для меня ничего."

Только давай по-честному: что прибрал к себе – то Твоё, а не делать из этого вторсырьё.

В крайнем случае – чтобы сразу двадцать.

Потому что лучше ад, чем заново пробираться через это всё: уносящее варежку чёртово колесо; мальчик Вова, знающий абсолютно всё; мама, которой нет до пяти часов; и как кто-то умер, а вам с сестрой не показывают, и как кусаешься, а они оттаскивают, обнимают, успокаивают.

Нет уж, прибрал – клади за пазуху и веди себя, как хозяин. А то отнял чужую игрушку, выпотрошил – и суёт назад.