На волчьей садке

«Говорят, что теперь девятнадцатое столетие. Не верьте, читатель», – а как верить, когда люди наслаждаются зрелищем, которое не должно вызывать радости и удовольствия, но – смотри-ка... Красочные афиши, сверкающие бинокли, звон монет. В роскошных каретах и санях приехала целая толпа, и вот все эти люди сидели, кутались в соболей и лисиц – и сгорали от нетерпения. Шум, смех, гвалт. С каким-то совершенно нечеловеческим – или как раз человеческим?.. – чувством смотрела публика на деревянные ящики, в которых, дрожа от страха, голода и боли сидели те, кто, умерев, должны были порадовать человеков, ведь это так весело – смотреть, как с особой жестокостью убивают живое существо, которое и защититься-то не может. Все ликовали. Все, кроме маленького гимназиста, который не мог сообразить, что вообще такое тут делается и, самое главное, для чего, за что получил нагоняй от матери, ибо смотри, глупый ты птенец, наслаждайся, обогащайся... ожесточайся.

Один ящик, второй, третий. Первый волк попытался убежать, как и второй, третий же даже на лапы подняться не мог, таким слабым и разбитым он был, что очень возмутило народ, ибо чего это серый тут разлёгся, належался уж небось за эти недели в тесной клетушке, беги уже, проливай свою кровь, издыхай. Публика неистовствовала, причём с каждым новым трупом всё сильнее и сильнее, их начало возмущать, что животных режут как-то слишком быстро, в идеале жертву нужно гонять как можно дольше, борзые чтобы покусали, кони – истоптали, а потом уже и заколоть можно, если будет что закалывать. Чего публика хочет, то публика получает: самого большого зверя дали-таки разорвать гончим для эффектной зрелищности, а лисичку, маленькую и пушистую лисичку... впрочем, хватит. Возмущение общественности сыграло роль, больше публичная травля не проводилась, но тут ключевое слово “публичная”, и пояснять это не нужно. «Не шутя, осрамился человек перед волками», – а больше и добавить нечего.

«Публика хохочет и (не верите?) кричит браво», – да почему же не верим, уважаемый, очень даже верим... Хорошо помню, как сильно этот рассказ расстроил меня в детстве, несколько дней несла это чувство в своём маленьком сердечке, ведь у меня был пёс, в котором было что-то волчье, и я вообразить не могла, как можно учинять такое. Теперь же вопросов никаких не было. Это люди – и этим всё сказано. За эти годы после всего услышанного, увиденного и узнанного уже ничему не удивляешься, человек с себе подобными что только не вытворяет, чего уж про животных говорить... Жёсткий очерк, острейший, возмущение Антона Павловича ощущалось в каждой строчке, было видно, как сильно его разозлило увиденное, потому что всё-таки охота ради пропитания – это одно, а вот это – совсем другое, тот уровень чудовищности, который способен выжечь из человеческой души вообще всё хорошее. «Какова мораль? Мораль самого скверного свойства», – и о ней даже думать не хочется...

А.П. Чехов «На волчьей садке» (рассказ, 1881 г.)

Я не пацифист – упаси Боже. И Чехов, по-моему, тоже не был пацифистом. Но убийство убийству рознь. И в этом репортаже о травле волков на глазах у публики автор показывает НЕОПРАВДАННОЕ, ненужное и ВРЕДНОЕ, в первую очередь, для ДУШ людей убийство.
Волк-то умер – Бог с ним. А вот ТЫ остался жить – остался жить С ЭТИМ в сердце. Если оно у тебя есть…
Чехов даёт точную оценку запечатлённым им с натуры событиям.
«В заключение вопросик: какова цель всей этой кукольной комедии? Собаками похвастаться нельзя, потому что места мало; удаль показать также негде. Какова мораль?
Мораль самого скверного свойства. Пощекотали женские нервы и больше ничего!. Сбор, впрочем, тысячный. Но не смею думать, чтобы всё это делалось для сбора. Сбором можну окупить все расходы, но нельзя окупить тех маленьких разрушений, которые, быть может, произведены этой травлей в душе».

Не следует «щекотать нервы», наслаждаясь травлей и резнёй.

Совсем молодой Чехов пишет почти публицистическую статью про травлю волков собаками 6 января 1882 года на Ходынском поле. Из расставленных Антоном Павловичем акцентов очевидно, что его возмущает бессмысленное и жестокое уничтожение животных, у которых нет ни единого шанса избежать кровавой участи. Подразумевая, что подобные зрелища были характерны скорее для варваров, Чехов подчёркивает, что всё это происходило в цивилизованном девятнадцатом столетии и «в европейском и даже в столичном городе Москве».
Антон Павлович даёт короткие зарисовки публики, присутствовавшей на столь одиозном представлении. Даже гимназисты пришли поглазеть, ограничений по возрасту тогда, видимо, не было. Автор удивляется обилию красавиц. Между тем знатоки заявляют, что на охоту лучше без женщин ездить, так как «при дамах ругаться нельзя. А нешто можно на охоте не ругаться?»
Практически мгновенное уничтожение волков при выпуске из ящиков вызывает у автора отвращение и осуждение этим извращённым представлением - «осрамился человек перед волками, затеяв эту quasi-охоту!.. Другое дело - охота в степи, в лесу, где людскую кровожадность можно слегка извинить возможностью равной борьбы, где волк может защищаться, бежать...»
Жажда зрелищ для публики характерна и давно известна. Ей надо насладиться кровавой бойней по полной программе, чтобы волка погоняли часа два, искусали собачьими зубами, истоптали конскими копытами, а потом уже зарезали. Кое-кто из зрителей вспоминает испанскую корриду, как пример правильной организации подобных зрелищ.
Чехов задаётся вопросом о цели этого представления. И даёт ответ, чего в более поздних произведениях он делать уже не будет, а станет оставаться сторонним наблюдателем, свидетелем, который описывает реальность, а выводы предлагает делать самим читателям.
Фраза – «Мораль самого скверного свойства. Пощекотали женские нервы и больше ничего! Сбор, впрочем, тысячный. Но не смею думать, чтобы всё это делалось для сбора. Сбором можно окупить все расходы, но нельзя окупить тех маленьких разрушений, которые, быть может, произведены этой травлей в маленькой душе вышеупомянутого гимназистика».
Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 285