Цитаты из книги Брошенные машины

Мне представилась пуля. Как она пролетела между этими сонными лопастями, а потом устремилась ввысь. В пустое, чистое небо. Она, наверное, просто достигла конца траектории, и начала замедляться, и упала на землю. Где-то там, далеко. Или, может, она продолжала лететь вперёд, вверх, и пробила аккуратную дырочку в небе. Мне представилась пуля. Как она все летит и летит, по ту сторону неба.

И ничего удивительного: все, что нас окружает в последнее время - это сплошная неверная информация. Обман чувств. Смещение восприятия. Каналы между приемником и передатчиком забиты помехами, сумраком и тенями, и с каждым днем шум все сильнее.

В моменты подобных открытий я всегда напоминаю себе слова Кингсли, что люди играют на публику. Постоянно, в любой ситуации. Когда им больно и когда им приятно. Потом за это придется платить. Не обязательно - деньгами. И не всегда - по собственной воле. Но так или иначе платить придется.

Люди владеют сокровищами и считают, что обретут в них спасение; но потом выясняется, причём всегда слишком поздно, что есть только боль, только печаль.

Пусть всем нам будет хорошо.

Вчера - это было вчера, а сегодня - уже сегодня.

Восприятие обостряется настолько, что сознание «улетает» в другую реальность, не то чтобы оторванную от мира, но так или иначе обособленную.

Брошенные машины.
Тогда мне казалось, что это очень романтичный образ, символ умирающей цивилизации. По-моему, почти все подростки хотят, чтобы наступил конец света: просто чтобы увидеть, как это будет. Но теперь, когда этот возвышенный образ становится самым обычным явлелием, он утратил своё поэтичное очарование. Всё очень просто: водители бросили свои машины, потому что они уже не доверяют себе.

Смерть не способна осознавать себя.

Я смотрела на него, на этого здоровенного амбала, как он сидит за старым обшарпанным пианино, с косяком в зубах, и наигрывает какой-то вульгарный мотивчик — сбивчиво, мягко, надломленно. Смотрела и не понимала. — Павлин, это же просто шум. — Да. Но это мой шум.

Господь есть точка притяжения, но неисповедимы пути его; он продвигается по границе совокупного знания и несёт тебе то наказание, то прощение. Все, что сломано, будет починено. А все, что починено, будет сломано...

Книги, собранные в этом зале, нельзя прочесть дважды

Средь бела дня, окружении призраков, трепещущих на ветру, хотя листья были подвижны

Произнеси одно слово, пусть даже шёпотом - и ты разбудишь весь город

... Я видела сверкающих лошадок, пойманных в петлю мелодии. Солнце прорвалось сквозь облачную завесу и все краски отхлынули прочь. Крики детей, когда все цвета сорвались сих одежды, с их лиц, с деревянных лошадок на карусели. я смотрела на эти цвета, проплывающие над пляжем длинными тонкими клочьями, среди толпы. Они как будто цеплялись за руки людей, но не задерживались - уплывали дальше, расплывались по воздуху, трепетные и зыбкие, и исчезали в небе над рядом отелей вдоль пляжа.

Все потерянные годы, которых уже никогда не будет, они мне виделись как упущенные мгновения, что проносятся мимо, уносятся прочь.

В глухой изоляции. Даже от любви, самого болезненного из сигналов.

- Это что у тебя? - Это орфограф, такое устройство для проверки орфографии. Мне его подарили те мальчики из зала игровых автоматов. - Он работает? - Ну, пытается.

Думаешь, отражениям нравится, что их ловят в зеркале и заставляют опять и опять возвращаться к поверхности, и подставлять себя нашим взглядам, и смотреть на нас изо дня в день, на те же давно надоевшие лица?