Пограничье

С того дня прошло много времени. Разве эта фраза не звучит бессмысленно? Куда ушло? И как много?

Я тоже больше не подаю, вначале не умел отказывать, особенно если на улице взывали прямо ко мне, – как я скажу, что у меня нет денег, если они лежат в кармане? Теперь то я знаю, что надо, не глядя на них, отрицательно покачать головой. Они не пристают ко мне больше, просто уму непостижимо, как они брали меня на мушку, эти попрошайки, уже с другого конца улицы, издали чуя легкую добычу!

... звонок микроволновой печки звенит, словно алтарный колокольчик в руках маленького служки ...

Газеты тут пухлые, хорошо помогают провести отпущенное жизнью время.

Трамваи – единственные носители трансцендентности в ночах этого города; ярко освещенные полупустые вагоны словно реют в темноте или печальных сумерках, а раскачиваясь на поворотах, рассекают ночной воздух жалобным скрежетом колес.

Я пришел из страны, где солнце – редчайший алмаз, невиданная золотая монета, которую изучают при свете огня и пробуют на зуб, прежде чем решаются поверить глазам.

Каждому хочется, ибо что слаще возможности найти жертву, зажать ее в угол и выложить свою маленькую историю… Выставить на прилавок свою жизнь, свои желания, мечты, преступления, комплексы; авось найдется кто нибудь, кто польстится – хотя бы за полцены, хотя бы задаром! Смотрите, вот она, моя история, расскажите ее просто так, в память обо мне: «Я…»

... не сбиваются в углу, где скапливаются старые тени, отчаяние и горькая пыль.

«До Бога высоко, до царя далеко» – так говорят в тех краях, говорили всегда и будут говорить, доколе пребудут говорящие, ибо слово Божье доходило до них всегда лишь жалким бормотанием, слезами сирот, которые по осени так затопляют землю, что ни пройти, ни проехать. А царский указ никогда не приносил ничего, кроме горя и рекрутчины.

Я никогда и не пытался говорить обо всем этом, ведь людям все наперед известно, у них обо всем свое мнение.