Дикий урман

– Что ты все пишешь?
– Места здесь хорошие. Записываю, что бобров на вашей речке поселить можно: ивняка по берегам много, осинника. Берега в большинстве случаев для нор пригодны. И ондатра тут приживется: заросших стариц, озер много. В общем, пока до Дикого урмана доберемся, два попутных обследования сделаю: под выпуск бобров и ондатры.

Почто кое-как делать, когда хорошо можно.

Мы с ним еще в четвертом классе путешественниками хотели стать. Потом узнали, что просто путешественников, без специальности, не бывает. Решили стать биологами. А позже, классе в девятом, оказалось, что и в биологии выбирать надо. Вот и выбрали… Так что, можно сказать, с детства мечта.

Мы, как с места снимались, забыли таган в землю воткнуть. Ты котелок снял - таган бросил. А у хантов обычай: уходишь - не бросай на землю, воткни рядом с костром, чтобы другим на новый время не тратить и деревца не губить. По этому тагану и место для привала с реки заметить можно. Я, паря, с рождения среди этих людей, и нарушать их обычай мне не пристало…

– Это у меня меньшая. Старший сын был. Да ты ешь, не стесняйся. Чай, не купленое.
Росин глянул на Федора, спросил несмело:
– А что же с сыном?
– Под медведя попал. Нашел берлогу и один зверя взять удумал. Стрелял, видно, да ранил. А вторую пулю зарядить не поспел. Кинулся тот из берлоги, задел по пути лапой. Нашли - уже неживой. И патрон в руке.
– Сколько же ему было?
– Да уже тринадцать почти…- проговорила Наталья.

Он врос в тайгу своими заботами и умением. А тайга вошла в его самое раннее детство елями у дома, зеленым мхом на крышах. Птичьими гнездами...

– Что ты последнее время какой веселый? - спросил Федор, глядя, как Росин, насвистывая, с охотой собирался в урман.
– С чего ты взял? - уклончиво ответил Росин. - А пожалуй, на самом деле хорошее настроение. Это, наверное, оттого, что в последнее время есть нужная, определенная работа. Понимаешь, она как будто связывает с миром. Теперь и мы как все, не просто существуем, а делаем свое, не только нам нужное дело.
– Да, с хорошим делом на душе светлее.

А сколько бы можно успеть. Если бы не надеяться на потом. Этого "потом", оказывается, может и не быть.

А мы здесь, как дикие звери, существуем почти без всякой пользы.

— Что это – асфальт?
— Ты асфальт не знаешь? – удивился Росин.
— Может, и знаю, может, у нас в деревне как по-другому называется.
— Нет, – засмеялся Росин, – у вас в деревне его нету.

— Не делом занялся, – говорил потом Федор. – Ишь как промышлять задумал. У лисят стащил. У птиц отобрал. Прилети парой, они бы тебе глаза повыдрали.

Шли через всю деревню.
Нигде ни одного замка: не понимают, зачем запирать двери.

Тут не то что караси, киты кормиться могут.

Погибнуть так нелепо, в каком-то озере, за сотни километров от людей.

Ладный пёс. И по белке идёт, и зверя остановит.

Река текла без солнца. Текла не в берегах, а в стенах дикого, нетронутого леса. Громадные кедры уходили ввысь, и только где-то там, над ними, светлело небо… А тут, внизу, сплетались корни, чернели вывороты, стоял сумрак… Только на плесах прорывалось солнце. Оно высвечивало дикую мощь и красоту тайги с ее обросшими лишайником стволами, с зеленым бархатом валежин, с провалами настороженной мглы.

Вот уже сколько раз встречался Росин и раньше, и тут, в Тарьегане, с этой простотой нравов, с полнейшим доверием хантов. Но это всегда удивляло его. А теперь особенно. И как же не удивляться: даже ружье можно хранить в лесу, на сучке, так же надежно, как дома.