Драконы Вавилона

Любые молитвы опасны. Их либо услышат, либо не услышат, и это еще вопрос, о каком из исходов придется больше жалеть.

Из молодых получаются отличные солдаты и еще лучшие мученики. Ими легко управлять, они быстро учатся и могут быть предельно беспощадными, если получат на то приказ. Они убивают без сожаления и без колебаний идут на смерть, потому что не могут до конца осознать, что смерть - это всерьез и, более того, навсегда.

Совершенство — это смерть. Мир несовершенен, но будь иначе, кто бы его любил?

По моему опыту, искренность ценится незаслуженно высоко и с правдой она связана лишь очень косвенным образом.

Ты ищешь, ку­да бы при­ло­жить вновь об­ре­тен­ные си­лы, и пы­та­ешь­ся рас­су­дить, что же все-та­ки сле­ду­ет сде­лать с на­шим ми­ром.
Но есть один не­боль­шой сек­рет, ко­то­рый ос­та­нет­ся меж­ду на­ми: ни­че­го с ним де­лать не на­до.
Мир да­ле­ко не иде­ален и ни­ког­да не бу­дет иде­аль­ным. Но сколь­ко бы ни бы­ло в нем стра­да­ний и мук, мир — прек­рас­ное мес­то, и жить в нем прек­рас­но.

— Не мне увеличивать или уменьшать в нашем мире суммарное количество добродетели или порока — я могу лишь тормошить его, чтобы не залежался. Чтобы все мы не сдохли от тоскливой предсказуемости.

— Разве ты не знаешь, что читать через плечо неприлично?
— Ничего не могу с собою поделать. Неудержимая страсть к чтению. Читаю книги, газеты, коробки с сухими завтраками — все, на чем есть слова. Это мой единственный порок.

Он шел и шел, сам не зная куда, а через какое-то время увидел впереди канализационного сантехника — хайнта в высоких резиновых сапогах и пластиковой каске.
— Что ты тут делаешь, белый парень? — спросил хайнт, когда Вилл его поприветствовал.
— Я заблудился.
— Ну так лучше разблудись. Здесь можно схлопотать себе на жопу большие неприятности.
— Я бы и рад, да не могу, — начал Вилл. — Я не знаю…
— Это твоя жопа, — пожал плечами хайнт. Он просочился в стену и исчез.

На­учись вос­тор­гать­ся не­иде­аль­ным ми­ром. Сде­лай так, что­бы путь твой был ра­дос­т­ным, и ты бу­дешь не прос­то лов­ка­чом, а ве­ликим.

Заблудиться — это просто чудесно, если у тебя есть время и настроение наслаждаться этим чудом.

— Слушай, скажи мне одну вещь. Эта твоя гильдия — ты не являешься, случаем, ее основателем и единственным членом?
— Ну как же хорошо ты меня знаешь!

Нет, в это очень легко поверить, но трудно, невероятно трудно знать это наверняка. Потому что признать иллюзорность своего существования — значит балансировать на грани его полного растворения. Стать заедино со всем, что есть, — значит стать ничем, ничем конкретным. Почти перестать существовать.

— Есть старая поговорка: научи человека рыбачить, и он будет есть только ту рыбу, которая сама лезет на крючок. Научи его хорошему мошенничеству, и от желающих заглотить наживку не будет отбоя.

— Куда мы, босс?
— Кобольд-таун. Там хайнта повинтили за убийство.
— Думаешь, его подставили?
— А кой хрен разница? Он избиратель.

Мир далеко не идеален и никогда не будет идеальным. Но сколько бы ни было в нем страданий и мук, мир — прекрасное место, и жить в нем прекрасно.

Политика — это мясорубка. Не суй в нее пальцы, а тем более голову, если не имеешь точного представления, что и зачем ты делаешь. И даже если имеешь, все равно лучше не суй.

Непрерывно что-то напевая, женщины размотали полотняный свивальник, вымыли тело коровьей мочой и извлекли изо всех его отверстий замазку. Затем под язык ему засунули тонкую пальцевую косточку летучей мыши. О его переносицу разбили куриное яйцо, тщательно отделенный белок выпила одна из целительниц, а желток проглотила другая.

А под конец они вкололи ему пять кубиков декстроамфетаминсульфата.