Разгадай меня

От прилива энергии у меня начинает кружиться голова.

Я сейчас могу сделать все, что угодно.

Абсолютно все.

И вся стена словно оживает.

Камни начинают расходиться в стороны, пока в центре стены не образуется отверстие, достаточно широкое, чтобы туда можно было протиснуться.

Кенджи достает откуда-то карточку-ключ, о которой я ничего раньше не знала, и рукой нащупывает какую-то скрытую в камнях панель. Он отодвигает ее в сторону. Возится с ней так, что мне не видно. Проводит карточку. Поворачивает выключатель.

Но самое отвратительное — это то, что мне на это наплевать.

— Ты обязательно мне все расскажешь, Кенджи. Тебе придется это сделать, потому что я должна это узнать.

Всеми десятью пальцами я вцепилась в рубашку Кенджи, сжимая ткань в кулаках, и теперь мне остается только представить себе, каким кошмаром я кажусь ему в эту минуту.

Адам встает перед Каслом, слишком резко хватая со стола свой поднос.

— Может быть, — говорит он, тщательно подбирая слова, — но только как-нибудь потом. — И поворачивается, чтобы уйти.

— Зачем ты принес с собой сюда носки? — обрываю его я. — Здесь люди пытаются поесть.

Кенджи застывает на месте, но лишь на долю секунды, потом закатывает глаза к потолку. Подходит ближе ко мне. Дергает меня за хвостик.

Мне показалось, будто моя птица вылетела из моего сна, чтобы отдохнуть на груди у Адама.

Эта птица оставалась моей последней надеждой в горестной темноте сумасшедшего дома до той самой минуты, когда я встретила ее близнеца — точно такую же птицу-татуировку на груди Адама.

— Господи! Что за чертовщину я несу?! Вот дерьмо! Дерьмо. Прости… забудь… забудь обо всем, что я говорил… мне надо идти…

— Если бы вы просто постарались чуть побольше… если бы вы приложили чуть больше усилий к тому, чтобы узнать кого-то получше… — Касл замолкает и хмурится, потом добавляет: — Мисс Феррарс, вы находитесь здесь уже две недели и почти не разговариваете даже со своими соседками по комнате.

Я нервно сглатываю, и этот звук получается слишком громким, словно падает в бездонную пропасть между нами.

Касл чуть склоняет голову в мою сторону, но смотрит в какую-то точку, находящуюся за моей спиной, и мягко при этом произносит:

— Я знаю, что вам это весьма трудно. Но вы должны этому научиться. Вам придется это сделать. И от этого будет зависеть ваша дальнейшая жизнь.

А если хорошенько прислушаться, то можно, как мне кажется, даже услышать, как шевелятся мысли в головах, как напрягается мозг, когда кто-нибудь задумчиво постучит себе пальцем по лбу или почешет подбородок, многозначительно нахмурившись и собрав складки в уголках рта.

Теперь, обладая новыми сведениями и выставив целую армию против жалкой шайки бунтовщиков, кажется невозможным, что мы потерпим неудачу.

Мне жаль. Мне очень жаль. Мне очень-жаль-очень-жаль-очень-жаль-очень жаль. Мне очень-жаль-очень-жаль-очень жаль. Мне очень жаль. Мне очень жаль. Мне очень-жаль-очень-жаль-очень-жаль-очень-жаль-очень-жаль. Мне очень жаль. Мне очень-жаль-очень-жаль-очень-жаль-очень-жаль. Мне очень жаль. Мне очень-жаль-очень-жаль-очень-жаль. Мне очень жаль, очень жаль, пожалуйста, прости меня.

Это была ужасная случайность.

Прости меня.

Пожалуйста, прости меня.

— Партия слишком затянулась, — подытоживает отец, — так что пора покончить с благодушием.

Я отворачиваюсь.

— Так что же ты нашел? — спрашивает отец безо всяких предисловий.

Я тотчас же мысленно обращаюсь к дневнику, лежащему у меня в кармане, но не шевелюсь. Мне нельзя вздрагивать.

Интересно, что значит — иметь друга?

И потом мне интересно, кого еще упекли в сумасшедший дом? Интересно, кто издает какие-то крики?

— Мне приказано, — объясняет рядовой, — дождаться устного подтверждения, что приглашение принято.

Какую-то секунду я размышляю, есть ли у меня выбор, и убеждаюсь, что его нет.