Гравитация

Пока мы в школе, нам разрешено есть столько, сколько захотим, но взятие хоть кусочка фрукта из собственности школы расценивается, как кража, и карается законом. Большинство детей, соблюдает правила, но я не обвиняю тех, кто пытается взять больше. Пищевые таблетки хоть и дают необходимые питательные вещества, но не доставляют должной радости, как настоящая еда. Волнение от апельсинового сока в жаркий день. Приятное ощущение уюта от супа в разгар зимы. Большинство из этих детей редко испытывают удовлетворение от еды, поэтому я сижу на холме, никогда не углубляясь в сад. Даже при таком изобилии, даже если эти сады для детей из Проспекта, для таких, как я, я не могу заставить себя взять хоть кусочек фрукта.

Я подхожу к трону, когда двери близки к тому, чтобы закрыться, и спешу подняться на борт. Серебряные стены, серебряные сидения, серебряный пол. Всё сделано из стали, и нет и малейшего намёка на чувство вины за то, насколько холодной это делает нашу поездку, поэтому я никогда не сижу на последнем уровне. Если первый этаж холодный, то последний просто арктический.
Трон окружает и соединяет четыре района, включая Сидию, столицу Америки, возрождённую после падения бомбы, уничтожившей во время войны предыдущий центр. Во всей Америке есть только три хорошо восстановленных города, и каждый отвечает за свою часть страны — север, юг, восток, запад. Они как маленькие государства, ответственные перед Сидией, которая управляет как всей страной, так и южным регионом. Остальная часть государства — пустырь, где всё ещё невозможно выращивать пищу и поддерживать естественные запасы воды. Всё необходимое люди в тех областях получают через их доминирующий город. То, как работает наше правительство, напоминает бизнес, но Четвёртая Мировая Война и её последствия не оставили выбора лидерам того времени. Нам нужны были действенные способы выживания и контроль власти. Это единственный способ, с помощью которого мы выживем, если Древние снова нападут.

— Сделай мне одолжение, попробуй это.
Я испытываю отвращение. Не то чтобы я против пищевых добавок. Я принимаю их каждый день, даже притом, что моя семья может позволить себе натуральные продукты. Но есть коричневую таблетку? Нет.
— Спасибо, но я не… голодна.
— Ой, да ладно. Я испытываю новую формулу, которая наполняет таблетку ароматами. Вот это — шоколад.
Я смотрю на пилюлю с подозрением.
— Шоколад?
— Просто попробуй, — говорит она с волнением в голосе.
Я кидаю пилюлю в рот, и сразу же вкус плавленого шоколада разливается по моему языку.
— Ммм… Как ты это сделала?
— Секрет шеф-повара.

Я улыбаюсь впервые за весь день. Бабушка Беа, мамина мама, все время рассказывала нам необычные истории о своем прошлом.
— Как-то раз, — произносит мама, — она рассказала мне о водолазах, которые ныряли в океан просто чтобы посмотреть, что находится под водой. Она говорила, что в океане было больше цветов, чем в радуге. В наших планшетах об океанах ничего подобного не сказано.
— Ты веришь в ее истории?
— Не знаю, но я точно могу кое-что тебе пообещать, — ее глаза наполняются слезами. — Если мы это переживем, если ты это переживешь, мы туда поедем.
— К океану?
— Куда угодно. Мы будем путешествовать где угодно. Я покажу тебе горы, океан, пустыню. Раньше мне никогда не хватало смелости показать тебе все это. И мне очень жаль. Мне жаль, что я не была достаточно сильной, чтобы сделать твою жизнь разнообразной, — слезы бегут по ее лицу. Я беру ее за руку и не разрешаю себе плакать. Не сейчас. Я не хочу, чтобы она хоть на секунду думала, что сделала что-то не так для меня или моей жизни. Моя жизнь была прекрасна благодаря ей, а не из-за нее.

— Требуется семизначный пароль. Есть какие-нибудь предположения или догадки? Если я введу неверный код, меня могут закрыть.
Из дальней левой клетки доносится мягкий голос, он настолько тихий, что я едва слышу.
— Что вы сказали? — спрашиваю я, подходя ближе. — Я вас не слышу.
Я направляю к клетке фонарик и тут же отступаю назад, тяжело падая на землю.
— Нет. Как такое вообще возможно…?
— Я сказала: «Попробуй «Свобода», — говорит Сибил твердым голосом и с высоко поднятой головой. Даже сейчас она ведет себя, как оперативник, словно ее работа никогда не заканчивается.
— Сибил. Вы последняя, кого я ожидала здесь увидеть.

— Как ты себя чувствуешь?
Я открываю глаза, и Джексон придвигается ко мне.
— Я очень беспокоился. Ты долго не могла проснуться… Я думал, что ты можешь больше никогда ко мне не вернуться.
Он проводит рукой по моему лицу, но я отстраняюсь.
— Как долго я здесь? Где я?
Вспышка боли пробегает по его лицу, прежде чем он отвечает.
— На Лог, в нашем варианте медицинского центра. Мы зовем его Панацеей, и ты провела здесь три дня.
— Нет, это не так… Нет. — У меня учащается дыхание, и на глаза наворачиваются горячие слезы. — Что случилось с остальными? Мы их бросили? Они все погибли? Подожди, нет. — К горлу подступает комок. — Мои родители, Джексон. Где мои родители?
— В Сидии. Мне очень жаль, — отвечает он, поджимая губы, и эта обреченность в его голосе разбивает меня на части, все достигает кульминационного момента. Столько планов, смертей, а теперь… В груди все тяжелеет от болезненных всхлипов, и на меня обрушивается то, что осталось позади, и что я больше никогда не увижу. И я размышляю о том, что мне следовало бы сделать. Я должна была попрощаться с мамой перед уходом. Пробравшись на базу, я должна была быть менее заметной, должна была действовать, как настоящий оперативник. Слишком много сожалений, чтобы с ними справиться.
Джексон пытается притянуть меня к груди, но я отталкиваю его. Злость смешивается со слезами. Он врал мне все это время, а теперь всех, кого я люблю, нет рядом. Я хочу задать ему вопросы, но не готова услышать ответы.

Морщинистая женщина возвращается и кашляет рядом с нами, чтобы привлечь наше внимание.
— Тебе следует отдохнуть. Дайте ей отдохнуть, молодой человек, — просит она Джексона.
— Это Эмми, — объясняет мне Джексон. — Она позаботится о тебе, пока ты здесь.
Он встает, сообщая, что ему надо посетить одну встречу, после которой он вернется ко мне.
— Что за встреча? — спрашиваю я, из-за чего Эмми напрягается.
— Детка, это не твое дело. Он…
Джексон заставляет ее замолчать одним взглядом.
— Ничего особенного. Просто дела.

— Теперь ты одна из нас. Он давно тебя выбрал.
— Давно? Но мы только…
— Нет. Ничего просто так не бывает.
Я пытаюсь понять, что она имеет в виду, но это просто безумие. Он не мог… Нет.
— Джексон этого не планировал. Он бы не стал.
С каждой секундой в комнате становится жарче. Она же не предполагает… Нет, нет, нет.
На ее лице появляется страх, и она придвигается ко мне так близко, что практически дотрагивается до меня.
— Не молодой человек. Тот, что старше.
Старше? Но кого она…? У меня открывается рот, когда я все-таки понимаю.
Зевс.

Через несколько секунд я чувствую его присутствие позади себя. Я закрываю шкафчик, тяжело сглатываю и оборачиваюсь с поддельным безразличием.
— Да?
— Мы можем поговорить? – спрашивает он.
— Думаю, ты все сказал.
Я поворачиваюсь обратно к шкафчику, опасаясь, что если продолжу стоять к нему лицом, то заплачу или ударю его.
Он придвигается ближе, теперь я чувствую его тело, прижатое к моей спине, и его дыхание на своей шее.
— Пожалуйста, давай поговорим.
— Говорить нечего.
— Ари, пожалуйста…
— Что ты от меня хочешь, а? Я рассказала тебе о своих чувствах. Ты их не разделяешь. Это нормально. Давай двигаться дальше.

Я хочу побить его. Я собираюсь побить его. Я резко двигаюсь вперёд, и он спотыкается снова, на его лице читается шок. Я борюсь с желанием плюнуть в него и вместо этого ещё раз толкаю его назад.

— Давай! — кричу я, затем сужаю глаза, понижаю голос и шепчу. — Я не боюсь тебя.

Высокомерие сползает с его лица, заменяясь чем-то более реальным.

— Тебе следовало бы, — и он переворачивается вперёд. Но отец хорошо обучил меня, поэтому я знаю, что переворот может немного вскружить голову, и этого будет достаточно, чтобы мой кулак, достигший его лица, стал причиной нечто большего, чем просто кровь, это завалит его на землю.

Джексон появляется передо мной, и в тот же момент мой кулак достигает его виска. Его равновесие колеблется, голова качается, и затем, словно в замедленной съёмке его тело падает на мат.