Епифанские шлюзы

У Платонова земные географические названия звучат так, словно он находит их не на нашем земном глобусе, а на небесной карте, составленной инопланетянами при содействии ангелов. Слышу в них что-то потустороннее: Потудань... Епифань...
Если Потудань представляется мне молчаливой, небесно-голубой, то Епифань, окрашенная в золото иконных окладов звучит монастырскими песнопениями с отдалённым монотонным чтением неусыпаемой псалтири. (Чевенгур, ещё непрочитанный мной, представляется всадником то ли индейца, то ли красноармейца на алеющем закате.)
Ничего странного, что Епифань отзывается небесной тайной в сердце, ведь само слово греческое "епифания" означает Богоявление и из истории городка-деревеньки, основанного в 1578 году, узнаю, что назван он в честь русского монаха и яркого писателя Епифания Премудрого, чей литературный стиль называли при жизни "плетение словес".
Если дальше продолжить сравнения от названия к самой повести, то "Епифанские шлюзы" скорей похожи на хорал Баха, исполненный на берегу Иван-озера заезжими британским или немецким гастролёром, или их дуэтом. А может быть это был один и тот же гастролёр?
Так о чем же повесть Платонова?
Это исторический курьёз, которого скорей всего не было, но фантазии писателя ничего не должно препятствовать, поэтому на историческом событии о попытке царя Петра построить канал между Доном и Окой, для чего он пригласил британских и немецких специалистов, Платонов строит не рассказ, а город в небесах с зыбучими песками, исчезающими жителями, любовными разочарованиями, несбывшимися надеждами и небывалыми страшенными казнями.

Царь щедр, но только к тем, кто успешно и вовремя завершает работу, а к нерадивым работникам строг и гнев его ужасен.
Два брата Перри приезжают в Россию один за другим. Первому, Вильяму, удаётся построить шлюзы на реке Воронеж, получить награду и счастливым вернуться на родину к ждущей его невесте. У второго брата, Бертрана, приехавшего на заработки сразу не задалось в России. Местные князьки лгут и воруют, работники разбегаются, вода из бездонного колодца, что на Иван-озере, уходит в песок, да и невеста не стала дожидаться, о чем поспешила сообщить в письме.
Вся эта мрачноватая история рассказана стилизованным под древнерусский язык слогом и почему-то читалась со скрытой улыбкой, чаще грустной, что, мне кажется, так и было задумано автором.
Слов незнакомых много; в персонажах путалась, а именно британца Бертрана Перри с немцем Карлом Берганом всё норовила перепутать; в понимании строительных премудростей тоже не преуспела, но это словно способствовало моему восхищению.
Платонов о шлюзах, подземных водах пишет с неподдельным интересом и знанием, так как Платонов-мелиоратор наукой этой владел искусно.
Как известно, наиболее тяжелым в "мелиоративном" периоде Платонова было время работы в Тамбове в 1926-27 годах. Здесь он подвергся доносам и преследованиям. Среди жертв так называемого "дела о мелиораторах" были друзья Платонова. Фигурировало в обвинительном заключении и его имя. В своих дневниковых записях Платонов пишет нерадостно об этом времени:

Эти цитаты из дневников и писем автора пусть не прямо, но перекликаются с тем, что испытывал Бертран Перри на строительстве шлюзов и на горькой дороге к месту своей казни.

От всего отчаяния Бертрана из-за невозможности выполнить работу, вернуться на родину, от опечаливших его писем изменщицы Мери, от дикой, страшной казни осталась в памяти только трубка, впившаяся в зубы и десны в кровь, да мелеющее после человеческих надругательств Иван-озеро.
Платонов из тех авторов, кого обязательно нужно перечитывать, потому что всегда находятся новые смыслы и обнаруживаешь у себя новые настроения от прочтения.

Если бы Достоевский прочитал конец этой повести, то ему, а точнее, Свидригайлову, ад представлялся бы не тёмной баней с пауками, а... страшно и сложно придумать этому приличный эвфемизм.
Попробую намекнуть : у де Сада в 120 дней... нет, слишком в лоб. Оскару Уайльду снилось в тюрьме... нет, опять не то.
Ладно, чёрт с ним, скажу напрямик : в тусклую и душную камеру заключения главного героя, вошёл здоровенный, словно паук, мохнатый и отсталый в развитии палач-гомосексуалист, заявивший с жуткой улыбкой, что "справится" и без топора.
Честное слово, в этот момент герой повести рад был выбрать судьбу "Цинцинната" , из "Приглашения на казнь" Набокова : сделанные своими руками декорации мира, рушились на глазах, но в их темно и сладко приближающемся горизонте событий, мерцали не светлые лики подобных ему, казнимому, на руинах декораций мира и жизни, свершалось иное...
Почему Платонов выбрал этот странный финал, эту жуткую казнь? Ещё у де Сада, да и в легенде о Содоме, когда его жители хотели надругаться над ангелом, чувствуется не столько поругание самих основ природы, сколько экзистенциализм бесплодной, тупиковой, абсурдной страсти и жизни, одинокой до суицида и бреда судьбы.
Не хочется тут говорить о привычной связи для послереволюционного времени в сравнении Петровских тяжёлых времён ( а повесть относится к этому времени), и времён социалистических.
Является ли социализм, царизм, или же иной чрезмерный "изм", насилующий вечно-юную душу, судьбу и живую природу, подобным символом экзистенциального порока и казни ?
Итак, герой этой повести - написанной почти славянской вязью, напоминающей какую-то стилистически-грустную степную позёмку, которой удивятся многие, знакомые с "привычным" стилем Платонова, - англичанин Бертран, отправляющийся в российскую глушь, для постройки шлюзов, ради которых он угробит свою судьбу, сотни чужих судеб и слишком многое в природе. И ради чего ?
Единственная связь его с цивилизацией и "жизнью" - нежные письма к жене Мери, оставшейся в Англии, что в некоторой мере наводит на размышления об автобиографичности этой повести, т.к. и жену Платонова звали Марией, а он в то время работал мелиоратором в тамбовской глухомани.
А ведь герой хотел всего лишь повенчать любовь и быт, бытие, став для любимой, её сердца и жизни, Америго Веспуччи; сердца, для которого он - дороже жизни, а значит, он должен стать интереснее этой жизни.
"Ежели б в тылу имелась достоверная любовь - восклицает герой, - тогда бы каждый пешком пошёл хоть на луну !"
К сожалению, Мери не осталась ему верна... к сожалению, душа и муза, находящиеся в своей голубой и туманной дали, тоже нам изменяют, и не так уж важно - страшно даже подумать ! - с кем.
Право слово, иногда кажется, что у тела и души ведётся переписка, похожая на грустную переписку героев повести.
Душа-иностранка... Но и тело порой ощущает себя этим "иностранцем", которого судьба занесла ̶и̶с̶к̶а̶т̶ь̶ ̶п̶р̶и̶к̶л̶ю̶ч̶е̶н̶и̶й̶ ̶н̶а̶ ̶з̶а̶д̶н̶и̶ц̶у̶ ̶ в забытые богом и чёртом дремучие окраины мира. Что делает человек на этой земле ? Быть может, такой же абсурдный труд, как и герой повести, вочеловечивая природу, и расчеловечивая человека ?
Где этот живой баланс между построением рая на земле и счастья, свободы в творческой душе ? Чертежи для рая и вечности, у нас всегда в кармане, но где, с кем, и из какого материала их сделать ?
И в самой душе не все то шлюзы сделаны, не все окна прорублены в Старый и Новый свет :

Ах, может статься, что любимая Мери - призрак любимой - будет ещё долго получать письма от "призрака" своего возлюбленного, которого так непоправимо и страшно уже давно нет на земле.

Река течёт — не спросит, земля лежит — не дышит, а человек меж ними мечется, как искра в ночи. Так и Бертран Перри, инженер английский, закинутый волею Петровой в дикое русское раздолье, чтобы Волгу с Доном свести. Да не сводятся реки по указу, не гнутся земли под линейку. И стоит иностранец посреди степи, словно посланник иной веры, с циркулем да чертежами, а вокруг — ветер, глина да людская немота.

Платонов пишет славянской вязью, тягуче, словно смолу жуёшь. Каждое слово — будто камень, обточенный водой, гладкий, но тяжёлый. И в этой вязи — вся русская судьба: и царский указ, и крестьянская потная спина, и инженерская тоска по порядку, который здесь невозможен.

Государь велел — народ вздохнул. Копали, рыли, мёрли. А потом и вовсе взбунтовались, потому что нельзя землю перехитрить, нельзя людей превратить в шестерни. Платонов знал это не из книг — сам мелиоратором был, сам видел, как крестьяне с вилами против советских указчиков вставали. Так и в «Епифанских шлюзах»: инженер Перри — словно сам Платонов, что пытался разумом измерить русскую жизнь, да только наткнулся на её тёмную, дикую сердцевину.

Здесь нет победителей. Канал не построен, инженер казнён (хотя в жизни — уехал в 1715 году). Осталась только степь, река да ветер.

Платонов пишет так, будто слова его — не буквы, а глина, из которой лепится мир. Нет здесь гладких фраз, нет удобных мыслей. Всё — шершаво, неудобно, но правдиво, как старая икона, на которой лики святых проступают сквозь копоть. Есть в русской словесности книги, что не просто читаются, а 'впускаются' в душу, как вода в иссохшую землю. Таково слово Платонова — тягучее, как речной ил, горькое, как полынь, и светлое, как утренняя роса.

Его язык — как древнерусская повесть, где каждое слово — не просто звук, а знак, за которым стоит целый мир. Читаешь — и кажется, будто слышишь голоса тех, кто давно в земле, но чья боль и надежда всё ещё живут в этих строчках.

«Епифанские шлюзы» — это повесть о 'неудавшемся чуде'. О том, как человек пытается перекроить природу и историю, а они смеются ему в ответ. О том, как власть ломает людей, а люди ломают замыслы.

Платонов знал это 'на собственной шкуре' — в 1924 году он, как и Перри, 'мерял русские дали шагами', рыл каналы, 'унимал крестьянский гнев'. И потому в повести — 'не вымысел, а исповедь'.

«Епифанские шлюзы» — не о прошлом. Они — о вечном :

- о "цене преобразований",

- о "трагедии тех, кто их осуществляет",

- о "языке, который становится мостом между эпохами".

Читайте Платонова.
Страдайте с ним.

Возрождайтесь...

Прочтение повести заставило обратиться к Википедии. К сожалению ( или к счастью) она не дает сведений ни о смерти Перри, ни о , тем паче, способе его казни. Но не в этом главное. Как я понимаю, Сталин был неравнодушен к творчеству Платонова. Иначе, как его покровительством над писателем, ничем не объяснить отсутствие у него тюремных сроков. И вот после прочтения повести и сопоставления дат подумалось: " Может прочтение этой повести и подвигло Сталина на строительство сначала Беломорско-Балтийского, а затем Волго-Донского канала?" Очень уж методы похожи. Только Сталин оказался более"талантливым" архитектором. Как знать....

Передо мной открылась еще одна сторона творчества Платонова. Это новое, еще не виденное, не читанное мною. Такого Платонова я еще не знала. И никогда не смогла бы догадаться, не зная изначально автора произведения. Какой же он разный. И это здорово. Прекрасно, когда писателю подвластна многогранность.

Здесь он представляет историческую миниатюру о строительстве судоходного канала между Доном и Окою во времена Петра, о трагической судьбе английского инженера.
Я не пыталась искать соответствия реальным фактам - мне это было неважно. Меня привлекло другое – прекрасная стилизация, точно передающая дух того времени.
25 января 1927 года Платонов писал жене: «Я написал их в необычном стиле, отчасти славянской вязью – тягучим слогом. Это может многим не понравиться. Мне тоже не нравится – так как то вышло».
Не знаю, возможно, автор здесь и лукавил. Ведь далее он настаивает на необходимости «точного сохранения моего языка».

Меня же стиль «Епифанских шлюзов» восхитил. Но почему так коротко?! Читать бы еще и читать!

Шесть лет назад, побывав на спектакле «Епифань» театра сатиры им. Аркадия Райкина (Санкт-Петербург), я открыл для себя творчество Платонова. Открыл и восхитился им. И вот, наконец-то, прочёл повесть, по которой был поставлен тот спектакль.
Ну что вам сказать, друзья мои? Платонов — гений! Виртуозное владение словом! Виртуозное! Повесть по размеру невелика. Даже, скорее, не повесть, а большой рассказ. Но как качественно написана!!! Какая замечательная стилизация под язык Петровской Руси. (Если вы думаете, что я знаю, как говорили на Руси в Петровские времена — то нет, не знаю. Но так классно написана повесть, что хочется верить, что говорили именно так.)
Несколько слов о сюжете.
Как вы уже поняли, времена, описываемые в повести — Петровские. Конкретно — конец первого десятилетия XVIII века. Работать на Русь приезжает инженер-англичанин. Как сейчас бы сказали: «гастарбайтер». У Петра — великая идея: соединить каналами Балтику и Чёрное море с Каспием. Инженерное устройство части этого пути и поручается Бертрану Перри, тому самому инженеру. Как жил и работал Перри на Руси, во что вылился его проект — об этом и рассказывается в повести.
Повторюсь: если даже не очень заинтересовала вас сюжетная канва, прочесть повесть стоит хотя бы ради уникального языка. Благо, она невелика.

После абсолютно скучного и непонятного мне «Котлована» читать Платонова крайне не хотелось. Но я решил дать ему еще один шанс, так как за последнее время только роман Платонова не понравился мне настолько сильно. И, знаете, после «Епифанских шлюзов» я амнистировал этого автора. Нет, не могу сказать, что данная повесть мне понравилась, она прошла для меня довольно ровно. Думаю, на это повлияли историческая канва и малый объем.

Главной же проблемой Платонова для меня, и я думаю для многих, является тягучий и сложный язык, которым он пишет. Я готов принять ломаную речь, которой говорят герои, так как действие повести происходит в 18 веке, и Платонов хотел сильнее передать дух того времени. Но мне не понятно, зачем писать все произведение таким языком.

«Епифанские шлюзы» меня приятно удивили, хотя в этой повести еще нет фирменного стиля писателя.

Историческая канва - водное сообщение между Черным и Каспийским морями (проект Волго-Донского канала). Это повесть намек на строительную гигантоманию, развернувшуюся в СССР в период индустриализации.

Вывод: кардинальное несоответствие между европейским сознанием и российским. Не азиатским, а именно «российским», где сочетаются недальновидность высокого начальства, штурмовщина на местах, лень, русская вольница, имитация деятельности, формалистика, просто природная стихия и многое прочее, что очень тонко подметил Платонов в этой небольшой по объему повести.

Удивляет странная концовка, когда главный герой погибает от «ласк» палача садиста гомосека. Почему такая концовка, для меня загадка?

P.S. «… в городе Епифани, в Тульской провинции». Странная (географическая) описка, которую я нашел во всех доступных изданиях данной повести.