Мистика Рейнера Марии Рильке

В последних глубинах своей личности гений, внешне одинокий и отрешенный, крепко укоренен в общем, и именно тогда, когда он свободно раскрывает самого себя, не заботясь о согласовании своего опыта с чужим, он открывает тот глубинный смысл бытия, который имеет всеобщее значение, и потому его опыт совпадает с великим соборным опытом человечества. Рильке это часто сам сознает и высказывает: «Мы слышим часто о времени, но творим мы вечное и древнее». («Stundenbuch»). Особенно сильно звучит этот мотив в последнем, самом совершенном и религиозно-умудренном его творении, в «Сонетах к Орфею». «Все торопливое — быстро пройдет оно; лишь неизменное нас освящает». И в другом месте: «Пусть быстро меняется мир, как облаков очертанья, но завершенное все к древнему ниспадает».

Но самое характерное в этой его отрешенности от христианского предания есть его отношение к образу Христа. Если в поэтических обработках других, чуждых ему мотивов исторических религий он умеет по крайней мере художественно вживаться в них и находить для них сочувственные тона, то хранимый в церковном предании образ Христа настолько ему чужд, что вообще не вмещается в его поэтическое творчество. Во всем его и количественно богатейшем поэтическом творчестве, посвященном религиозным темам и образам, встречается только одно единственное стихотворение, посвященное теме жизни Христа («Der Oelbaum-Garten»). Оно описывает ночь в Гефсиманском саду, и характерно, что его тема есть отчаяние совершенной богооставленности и что она развивается в прямой полемике с евангельским рассказом. Образом Христа поэт пользуется в этом потрясающем единственном в своем роде во всей его религиозной лирике стихотворении, чтобы передать, очевидно, опытно ему знакомое предельное отчаяние религиозно-ослепшей, потерявшей веру души. ВустаХриста, вместо моления о чаше, вкладывается вопль последней безнадежности, и поэт отвергает возможность явления ангела-утешителя к тому, кто потерял веру. Жуткое и удручающее именно своей художественной силой и субъективной правдивостью впечатление производит это стихотворение, в котором образ Спасителя, который должен быть величайшим утешением, конечным исцелением для всякой человеческой скорби, использован именно для выражения безграничного, непоправимого, последнего одиночества неверующей человеческой души.

Значительную часть своего творчества Рильке посвятил объективному художественному описанию предметного миpa — будь то природа, архитектура, или образ легенд, истории и современной жизни. Своеобразие его поэтической манеры состоит в том, что описание никогда не ограничивается внешней, наружной реальностью предметов, а пытается всегда передать впечатление, выражающее внутренний дух вещей. Другими словами, его описательная поэзия всегда символистична. Для Рильке образы суть как бы мимика жесты предметов (излюбленное его выражение), в которых говорит нам их внутренняя жизнь.

Основное религиозное настроение, проникающее «Stundenbuch» — это первое откровение, пережитое и выраженное Рильке в юности — есть настроение отрешенности. Об этом свидетельствует уже обозначение содержания этой книги, которая в своих трех частях говорит «о монашеской жизни, о странничестве, о бедности и смерти». Отношение поэта к Богу и миpy, а потому и сознаваемое им отношение между Богом и миром совершенно дуалистично: то, что здесь доминирует, есть глубочайшее различие, разрыв между тем и другим. Кто ведает Бога, тот знает нечто «не от миpa сего» и сам неизбежно уходит от миpa сего.
***
Но уже в «Stundenbuch» поэту знакомо и другое религиозное состояние. Человек, узревший Бога и сначала чуждающийся миpa, — в силу этого узрения, «позднее приближается к природе и чувствует ветры и дали; он слышит, как нивы шепчут о Тебе, он видит звезды, воспевающие Тебя, и нигде уже он не может потерять Тебя, и все на свете есть для него лишь Твой плащ». То, что предвосхищено в этом намеке, «Stundenbuch» — этот другой лик Божества, уже не противостоящий творению, как потусторонняя тьма и тишина вечности, а насквозь пронизывающий и просветляющий все творение, открылся сполна Рильке после долгой творческой жизни, в течение которой лик этот постепенно созревал в душе поэта. Изображению этого лика Божества, этого нового откровения, испытанного поэтом, посвящены последние, самые зрелые его книги, написанные незадолго до смерти — «Дунайские элегии» и в особенности «Сонеты к Орфею».

Рильке мистик, и, как таковой, он примыкает к великой древней традиции мистиков, к тому, что называется «отрицательным богословием». Неуловимость, трансцендентность в отношении нашего разума, невыразимость Бога в «дневных» рассудочных категориях он воспринимает именно как самоочевидное содержание своего восприятия Бога. Бог для Рильке есть объект «docta ignorantia», достижимый именно через сознание нашего неведения, или, — что то же — concidentia oppositorum, единство противоположных определений. К Нему применимы сразу самые различные определения, и именно лишь в их единстве, а не в каком-либо отдельном из них выражается невыразимая природа Бога. Поэтому мы встречаем у Рильке самые разнородные образы и уподобления в применении к Богу: Бог и старец с седой бородой, и дитя, и великий храм, который тщетно пытается до конца построить человечество, и лес и песня и бесконечно многое другое.

Но Рильке, по примеру других наиболее глубоких и духовно-свободных мистиков (Ангел Силезий) дерзновенно утверждает и обратное отношение: не только человек немыслим без Бога, но и «Бог немыслим без человека. Исконная сопринадлежность Бога и человека есть связь, как бы конструирующая само понятие Бога. В этом смысле Рильке говорит: «Я не хочу знать, где Ты: говори мне отовсюду... Я иду к Тебе повсюду и всем своим существом: ибо, кто быль был, и кто был бы Ты, если бы мы не понимали друг друга.» В дерзновенном для обычной доктрины, но и глубоко трогательном своим чувством интимной близости к Богу, поэтическом варианте известного изречения Ангела Силезия Рильке говорит: «Что с Тобой будет, Боже, если я умру. Я — твоя кружка... Твое питье... Твое одеяние и Твое дело, без меня Ты потеряешь свой смысл. Без меня у Тебя нет родного дома, в котором Тебя встречают теплые слова; я — мягкая сандалия, которая тогда спадет с Твоей усталой ноги... Твой взор, который моя щека приемлет, как мягкое ложе, будет долго искать меня и ляжет наконец на чуждые камни. Что с Тобой будет, Боже. Мне жутко за Тебя!»

По складу своей духовной природы, и, очевидно, также по условиям своего духовного воспитания, Рильке — строжайший индивидуалист. Он не только сознает себя одиноким, «отрешенным от всех и отверженным всякой толпе», не только стремится к одиночеству, но и считает его своим призванием, своей религиозной обязанностью. Ибо основное, чего он ищет, есть совершенная непосредственность религиозного опыта, интимно-личное восприятие Божества. Он остро сознает новизну своего религиозного опыта, и потому всякую связь с традицией испытывает, как стеснение, как насильственное сгибание своего религиозного духа.

Из этой отрешенности Рильке от религиозного прошлого и чуждости ему, из этого сознания своего полного религиозного одиночества, есть только два замечательных исключения, две точки, в которых Рильке связывает свое собственное, интимно-личное религиозное сознание с религиозной культурой прошлого. Одно из них есть образ Франциска Ассизского, апостола бедности и отрешенности, восторженным гимном к которому, как к «великой вечерней звезде бедности» он заканчивает, как мощным минорным аккордом, свой «Stimdenbueh». Другое исключение, для нас, русских, особенно интересное, есть религиозное впечатление от православного храма (в прекрасном его описании в стихотворении «Selten kommt die Sonne in Sobor»), к котором поэт «с содроганием созерцает» истинный престол Бога; и единственный лик, в котором он непосредственно узнает подлинное присутствие Бога, есть лицо русского нищего, «бородатого мужика».) За этими двумя исключениями — свидетельствующими о том, что потенциально его душа все же не чужда была великой соборной реальности церкви и искала связи с ней — остается в силе общее утверждение, что религиозное сознание Рильке было оторвано от исторического христианства и не могло найти в нем духовного питания для себя.