Цитаты из книги Удушье

Если дерево падает в лесу, и нет никого, кто бы это услышал, разве оно не будет просто лежать там и гнить? А если бы Христос умер от передозировки барбитуратов, один, на полу в ванной, разве попал бы Он в Рай?

Это противоположно понятию «дежа вю». Такое называется «жемэ вю». Когда раз за разом встречаешь всё тех же людей или посещаешь всё те же места, но каждый раз всегда первый. Каждый встречный всегда чужой. Ничего знакомого вокруг.

Гостиница, рассказывает Адам, это такой большой дом, где живёт много людей; они там едят и спят, но никто друг друга не знает. Он сказал, что большинство семей во внешнем мире именно так и живут.

Да это стыд и позор, что медицинские технологии по-прежнему так отстают от маркетинга. ... программа продвижения товаров на рынке у нас готова на годы вперед, реклама в толстых журналах, всякие акции для врачей, коктейли с раздачей призов, в общем, рынок готов и ждет, но когда дело доходит до разработок и производства, тут начинается старая песня. НИОКР отстают на годы. Подопытные обезьяны по-прежнему мрут как мухи.

Я не делаю гадостей. Вернее, делаю, но осмысленно.

Мыльные оперы — это где настоящие люди прикидываются фуфельными, с надуманными проблемами, а настоящие люди наблюдают за ними, чтобы забыть свои настоящие проблемы.

Ты понимаешь, что смысл что-то делать есть только тогда, когда тебя кто-то видит. А если никто не видит, то какой смысл напрягаться?

«Любовь - бред. Чувства - бред. Я - камень. Мерзавец. Бесчувственная скотина. И горжусь этим.»

Нереальное сильнее реальности. Потому что в реальном мире совершенства не существует. Совершенно лишь то, что мы придумываем для себя.

Церкви во внешнем мире, рассказывал брат, это не настояшщие церкви, а торговые лавки, где продают людям ложь, изготовленную на заводах и фабриках по производству гигантских религий. (с. 294)

«Чтобы успокоить эту девушку, чтобы заставить ее слушать, я рассказываю ей историю о моей рыбке. Это рыбка номер шестьсот сорок один за всю мою жизнь. Родители купили мне первую рыбку, чтобы научить меня любить и заботиться о каком-то другом живом и дышащем создании Господа. Шестьсот сорок рыбок спустя я знаю лишь одно: все, что ты любишь, умрет».

Все дело в том, что если бы Иисус смеялся на кресте, или плевал на макушки римлянам, или делал ещё что-нибудь, кроме как молча страдать, - Церковь - и всё с нею связаное - нравилось бы мальчику больше. Гораздо больше.

Проблема в том, что люди испорчены фильмами-катастрофами. Они слишком многого ждут от природы.

Как будто надо почти умереть, чтобы тебя полюбили. Как будто надо зависнуть на самом краю, чтобы тебя спасли.

В небе то же самое солнце смотрит как мы делаем те же самые ошибки.

Может быть чудеса — это тоже талант, и надо его развивать, начиная с малого.

С закрытыми глазами я спрашиваю, знает ли она, чем всё это закончится. «В долгосрочной перспективе или в краткосрочной?» – спрашивает она. И то, и другое. «В долгосрочной перспективе, – говорит она, – все мы умрем. Затем наши тела сгниют. Здесь нет ничего удивительного. В краткосрочной – мы будем жить счастливо во веки веков».

После фильмов о катастрофах все ждут от природы слишком многого.

И с каждым днем твоя боль все меньше и меньше, а потом наступает такой момент, когда ты уже ничего не чувствуешь

Церкви во внешнем мире, это не настоящие церкви, а торговые лавки, где продают людям ложь, изготовленную на далеких заводах и фабриках по производству гигантских религий.