Звёздная пыль

Знавал я одного господина из Пафлагонии, который имел обыкновение каждое утро заглатывать живую змею. Он любил говорить, что эта привычка рождает уверенность в наступающем дне: мол, за весь день с тобой не может случиться по крайней мере ничего более неприятного. Когда его приговорили к повешению, перед казнью беднягу заставили слопать полную миску лохматых многоножек, так что его убеждение в конце концов себя не оправдало.

Ибо в сердце своём каждый влюблённый — безумец, а в душе — менестрель

Он смотрел на звезды, и ему казалось, что они грациозно и величаво танцуют какой-то медленный. бесконечно сложный танец.Он представил себе их бледные улыбающиеся лица. Конечно, ведь звезды так долго наблюдают с небес за миром, видя всю его суету, радости и горести людей...Их, наверное, забавляет, когда очередное человеческое существо решает, что оно- центр мироздания, как это свойственно всем нам.

… юноша чувствовал, будто они двое занимают одно место во вселенной. Как если бы на один великолепный, всепоглощающий миг они стали единым существом, дающим и принимающим, как звезды, что сливаются с предрассветным небом.

Каждый влюбленный в сердце своем безумец, а в душе – менестрель.

Иногда я думаю: интересно, ведьма превращает нас в животных или просто извлекает наружу нашу звериную сущность?

Жил однажды на свете молодой человек, и хотел он обрести Мечту своего сердца

Каждый влюбленный безумен и в душе - поэт.

Неизвестно откуда она знала, что такие минуты - большая редкость. Минуты, когда чувствуешь, что живешь; чувствуешь, как воздух заполняет твои легкие, как влажная трава щекочет ноги, чувствуешь прикосновение ткани к коже. В такие минуты ни прошлое, ни будущее не имеют значения, существует только настоящее.

– Я снова обрету свободу в день, когда Луна потеряет свою дочь, если это случится на неделе, когда соединятся два понедельника. Такового дня я терпеливо жду.

Иж-жвините, – произнес ему в самое ухо негромкий и какой-то лохматый голосок. – Не могли бы вы спать немножечко потише? Ваши сны такие громкие, что перебивают мои собственные, а я, понимаете ли, никогда особенно не увлекался историческими датами. Вильгельм Зеватель, тысяча шестьдесят шестой, – вот все мои познания, и те я бы отдал за единственную танцующую мышь.

– Нимфой я была. Лесной нимфой. Однажды за мной погнался принц – не прекрасный, нет, совсем другого типа. И как ты думаешь, ведь должен принц, хотя бы даже и неправильного типа, соображать что-нибудь насчет границ?
– А вы как думаете?
– Тогда я думала, что должен. Но я ошибалась. Так что на бегу мне пришлось срочно звать кое-каких духов на помощь, и – ба-бах! – я стала деревом. Что скажешь?

- Ты молод и влюблен, - отозвался Праймус. - Каждый парень на твоем месте считает себя самым несчастным на свете.

Когда тебе семнадцать, сорок пять лет – это глубокая старость.

Есть что-то в езде на единороге… Конечно, такой опыт доступен немногим, но все, кто пробовал, хором говорят, что ощущения восхитительные.

– Когда доживешь до моих лет, – вздохнула старуха, – ты узнаешь о сожалениях все, что о них возможно знать. Например, что одним сожалением больше, одним меньше – это не так уж важно в долгой дороге.

"до сих пор никому не удавалось переспорить Бриджет Комфри: её язычком, по словам односельчан, можно было соскабливать краску с амбарной двери и содрать кору с живого дуба."

Жил на свете молодой человек, который хотел обрести Мечту своего сердца.

«Пожалуйста, – шептала она голосом, очень похожим на голос его матери, – прошу тебя, защити ее. Защити мое дитя. Ей грозит опасность».