Ключи от Царства

— Я чувствую… — мать Мария-Вероника быстро перевела дыхание, — что вы нарушаете равновесие моей внутренней жизни… моих религиозных убеждений.
— Это очень серьезно, — он смотрел невидящими глазами на письмо, которое комкал своими костлявыми пальцами. — Мне очень больно это слышать… так же больно, как вам, я уверен, говорить это. Но может быть, вы меня неверно поняли… о чем вы говорите?
— Уж не думаете ли вы, что я заранее подготовила перечень всего? — несмотря на свое самообладание, она чувствовала все усиливающееся волнение. — Это вообще ваше… отношение… Ну, также, некоторые ваши слова, когда умирал доктор Таллох… и потом… когда он умер.
— Продолжайте, пожалуйста.
— Он был атеистом, а вы практически обещали ему вечную награду… ему… неверующему…
Фрэнсис быстро сказал:
— Бог судит нас не только по тому, во что мы верим, но и по тому, что мы делаем.
— Он не был католиком… он даже не был просто христианином.
— А как вы определяете христианина? Если один из семи дней он идет в церковь, а остальные шесть лжет, клевещет, обманывает своих близких? — он чуть улыбнулся. — Доктор Таллох жил иначе. И умер он… помогая другим… как и сам Христос.

У старика была мания делать змеев, громадные бумажные штуковины с развевающимися хвостами, которые летали — Слит неохотно признавал это — как исполинские птицы.
Во вторник он наткнулся на двух таких, весело устремившихся к облакам на гудящей бечевке. Он рискнул заметить:
— Право отец, неужели вы думаете, что это достойное времяпрепровождение?
Старик улыбнулся — он никогда, будь он проклят, не возмущается: всегда эта спокойная, доводящая до бешенства, мягкая улыбка.
— Китайцы так думают, а они очень достойные люди.
— Я полагаю, что это один из их языческих обычаев.
— Ну, во всяком случае, это вполне безвредный обычай! Монсеньор Слит все стоял поодаль, наблюдая за ними, и нос у него синел на резком ветру. По-видимому, старый священник объединял обучение с удовольствием. Время от времени, пока старик держал бечевку, мальчуган садился в беседке и писал что-то под диктовку на полосках бумаги. Когда он кончал, каракули, написанные с таким трудом, нанизывались на бечевку и при общем ликовании обоих посылались высоко в небо. Слит не смог преодолеть порыва любопытства и взял последнее послание из рук взволнованного мальчика. Оно было написано отчетливо и довольно грамотно. Он прочел: "Я твердо обещаю всегда бороться со всем глупым, фанатичным и жестоким. Подписано: Эндрью.
P.S. Терпимость — высшая добродетель. За ней идет смирение".
Прежде чем вернуть эту записку, Слит долго смотрел на нее с мрачным видом. Он даже дождался, стоя с застывшим лицом, пока не была изготовлена следующая: "Наши кости могут истлеть и превратиться в землю на полях, но Дух останется и будет жить в свете и славе небесной. Бог — Отец всего человечества".
Слит, смягченный, смотрел на отца Чисхолма.
— Это великолепно. Это сказал святой Павел, не правда ли?
— Нет, — старик покачал головой с извиняющимся видом. — Это сказал Конфуций.