Дэвид Копперфилд

- Но я помню, Роза, да и вы тоже должны помнить, что раньше вы держались по-другому. Вы были тогда более доверчивой и не такой скрытной.

• Да, конечно, вы правы. Дурные привычки укореняются. Не так ли? Более

- Какие новости?

• Решительно никаких, сэр! Сообщают о голоде и о недовольстве где-то на севере, но ведь где-нибудь всегда есть голодные и недовольные.

Я и по сей день не перестаю дивиться, неизменно замечая, что люди готовы признаться в любой слабости, свойственной человеческой природе, но всегда отрицают (неведомо почему), что они спали в карете.

никогда не надо откладывать на завтра того, что можно сделать сегодня. Промедление — это вор, крадущий у вас время. Хватайте его за шиворот!

Я обратился к Природе, а к ней никогда не обращаются напрасно.

На последних ступенях кто-то упал и скатился вниз. Кто-то другой сказал, что это Копперфилд. Меня рассердила такая ложь, но вдруг я почувствовал, что лежу на спине в коридоре, и стал подумывать, что, пожалуй, тут есть доля правды.

Британия, это злосчастное существо женского пола, всегда перед моими глазами, в виде домашней птицы, приготовленной для вертела: пронзенная канцелярскими перьями, связанная по рукам и ногам красной тесьмой.

Где есть любовь, там есть всё...

We talk about the tyranny of words, but we like to tyrannize over them too; we are fond of having a large superfluous establishment of words to wait upon us on great occasions; we think it looks important, and sounds well.

'Bless and save the man!' exclaimed my aunt in a low voice. 'He'd write letters by the ream, if it was a capital offence!'

we had given up the housekeeping as a bad job. The house kept itself, and we kept a page.

I have taken with fear and trembling to authorship.

I loved her at that minute to distraction. I should always love her, every minute, to distraction. Lovers had loved before, and lovers would love again; but no lover had loved, might, could, would, or should ever love, as I loved Dora. The more I raved, the more Jip barked. Each of us, in his own way, got more mad every moment.

Англию, как и юриспруденцию, весьма трудно взять приступом…

Я барахтаюсь в словах.

Тот, кто вспоминает историю своей жизни, как это делаю я, страницу за страницей, поистине должен быть человеком исключительным, если eму не приходится сожалеть о способностях, не нашедших применения, о многих утраченных возможностях, о многих ошибках и о противоборствовавших в сердце чувствах, одержавших над ним верх и совративших его с прямого пути.

Наш обед напоминал обед людоедов – такую кровавую окраску носила наша беседа.

Дышать-то труднее, но с годами редко бывает, чтобы дышалось легче. С этим приходится мириться.

Недовольный таким вступлением, я порвал бумагу на мелкие клочки и принялся за новый ответ: "Шекспир: первый враг человека находится у него во рту".

«Людям нравится быть выше тебя, – говаривал мой отец, – вот ты и пригибайся».