Бессмертие

- В сауне я люблю чувствовать настоящую жару. Чтобы как следует
пропотеть. А потом сразу под холодный душ. Нет ничего лучше холодного душа,
обожаю его! Не понимаю тех, кто после сауны идет под горячий душ! Горячий
душ, по-моему, просто гадость!
Вскоре ей стало в сауне душно, так что, повторив еще напоследок, что
ненавидит скромность, она поднялась и вышла.
Как-то раз, еще совсем девочкой, во время долгой прогулки Аньес
спросила отца, верит ли он в Бога. Отец ответил: "Я верю в компьютер
Творца". Этот ответ был настолько странным, что девочка запомнила его.
Странным было не только слово "компьютер", но и слово "Творец": дело в том,
что отец никогда не говорил "Бог", а всегда только "Творец", словно хотел
ограничить значение Бога лишь его инженерной деятельностью. Компьютер
Творца. Но может ли человек договориться с компьютером? И посему она
спросила отца, молится ли он. Он сказал: "Это все равно как если бы ты
молилась Эдисону, когда у тебя перегорит лампочка".
Аньес думает: Творец вложил в компьютер дискету с подробной программой
и потом удалился.
Что Бог сотворил мир и потом покинул его на произвол осиротелых людей,
что, взывая к Нему, они говорят в пустоту, не получая отклика, - эта мысль
не нова. Но одно дело быть покинутым Богом наших предков, и совсем другое,
если нас покинул Бог - изобретатель космического компьютера. Вместо него
здесь есть программа, которая неуклонно выполня ется и в Его отсутствие,
причем никто ничего не может в ней изменить. Ввести программу в компьютер
вовсе не означает, что будущее запланировано в деталях, что "там, наверху",
все расписано. В программе, к примеру, не было установлено, что в 1815 году
состоится сражение под Ватерлоо и что французы проиграют его, было лишь
дано, что человек по сути своей агрессивен, что война ему уготова на и что с
техническим прогрессом она будет все более чудовищной. Все остальное, с
точки зрения Творца, не имеет никакого значения и есть лишь игра вариаций и
видоизменений общей предназначенной программы, которая не является
провидческой антиципацией будущего, а указывает лишь пределы возможностей,
внутри которых вся сила предоставляется случайности.
Подобным образом был спроектирован и человек. В компьютер не были
заложены ни Аньес, ни Поль, а был запланирован лишь прототип человека,
сообразно которому возникло великое множество экземпляров, являющихся
производными изначальной модели и не обладающих никакой индивидуальной
сущностью. Точно так, как не обладает ею отдельно взятый автомобиль марки
"рено". Его сущность содержится вне его, в архиве главного конструкторского
бюро. Отдельные машины разнятся лишь производственным номером.
Производственный же номер человеческого материала - лицо, это случайное и
неповторимое сочетание черт. В нем не отражается ни характер, ни душа, ни
то, что мы называем "я". Лицо - всего-навсего номер экземпляра.
Она подумала о незнакомой женщине, которая минуту назад сообщила всем,
что ненавидит горячий душ. Она явилась, чтобы всем присутствующим женщинам
дать знать, что она: 1) любит жару в сауне, 2) высоко ставит гордость, 3)
терпеть не может скромность, 4) обожает холодный душ, 5) не переносит
горячего душа. Этими пятью штрихами она нарисовала автопортрет, этими пятью
пунктами она обозначила свое "я" и всем продемонстрировала его. И
продемонстрировала его не скромно (она же сказала, что не терпит
скромности), а воинственно, пользуясь словами "обожаю", "не переношу",
"просто гадость", словно хотела сказать, что за каждый из пяти штрихов
своего портрета, за каждый из пяти пунктов обозначения своего "я" она готова
броситься в бой.
Откуда эта страстность, спрашивала себя Аньес, и ей подумалось: когда
мы были изринуты в мир такими, какие мы есть, пришлось с этим выпавшим нам
жребием, с этой случайностью, сотворенной Божьим компьютером, поначалу
полностью согласиться: перестать изумляться тому, что именно это (то, что мы
видим напротив в зеркале) суть наше "я". Без веры, что наше лицо выражает
наше "я", без этой основной иллюзии, праиллюзии, мы не могли бы жить или, по
меньшей мере, воспринимать жизнь всерьез. Но было недостаточно, чтобы мы
просто согласились сами с собой, необходимо было, чтобы мы согласились со
всей страстностью, безоглядно и до конца. Ибо только так мы можем считать
себя не одним из вариантов прототипа человека, а созданием, обладающим своей
собственной, незаменимой сутью. Вот причина, по которой незнакомой молодой
женщине потребовалось нарисовать свой портрет, но при этом хотелось дать
всем понять, что в нем содержится нечто совершенно единичное и
невосполнимое, за что стоит сражаться, а то и положить жизнь.

Рука ее взметнулась вверх с чарующей легкостью. Казалось, будто она бросала в воздух цветной мяч, играя с любовником. Улыбка и жест были исполнены прелести и изящества, тогда как лицо и тело уже утратили всякую привлекательность. То была прелесть жеста, затонувшего в непрелести тела. Но женщина, хотя, вероятно, и сознавала, что уже некрасива, в то мгновение забыла об этом. Какой-то частью своего существа мы все живем вне времени. Возможно, лишь в исключительные моменты мы осознаем свой возраст, а большую часть времени мы — вне возраста. Как бы там ни было, но в то мгновение, когда дама, обернувшись, улыбнулась и помахала молодому инструктору (который не выдержал и прыснул), о своем возрасте она не помнила. Некая квинтэссенция ее прелести, независимая от времени, этим жестом явила себя на миг и поразила меня.

И тут ей пришло в голову, что и отец возвращается на круги своя. Мать: из своей семьи через супружество назад в свою семью. Он: из одиночества через супружество назад в одиночество.

Аньес вспомнила молодую женщину, ту, что несколькими часами раньше вошла в сауну и, желая явить свое «я» и навязать его другим, уже с порога громко оповестила всех, что ненавидит горячий душ и скромность. Аньес была уверена, что совершенно то же побуждение владело и молодой девушкой с черными волосами, когда она снимала глушители с мотоцикла. То не машина производила шум, а «я» черноволосой девушки; эта девушка, дабы быть услышанной и войти в сознание других, приобщила к своей душе шумный выхлоп мотора.

Желание убить этого человека не было всего лишь мимолетной реакцией. Хотя непосредственное возмущение и прошло, это желание в ней осталось, разве что к нему прибавилось удивление, что она способна на такую ненависть. Образ человека, хлопнувшего себя по лбу, плавал у нее внутри, как наполненная ядом рыба, которую невозможно извлечь и которая исподволь разлагается.

Что хотел он сказать ей своим подношением? Быть свободной. Жить так, как ей хочется жить, идти туда, куда хочет идти. Он сам на это никогда не решался. Поэтому он отдал все свое состояние дочери, чтобы решилась она.

Ничего не значащий эпизод: в отеле происходил какой-то конгресс, и был нанят фотограф, затем чтобы собравшиеся здесь со всего мира ученые могли завтра же купить на память свои фотографии. Но Аньес была невыносима мысль, что где-то останется документ, свидетельствующий о ее связи с человеком, с которым она здесь встретилась; на следующий день она вернулась в гостиницу, скупила все фотографии (на них она стояла рядом с мужчиной, закрывая рукой лицо) и попыталась заполучить даже негативы, но они, сданные в архив предприятия, были уже недоступны. И хотя Аньес не угрожала никакая опасность, в ней осталась горечь, что одна секунда ее жизни, вместо того чтобы превратиться в ничто, как это происходит со всеми остальными секундами жизни, будет выхвачена из бега времени и, если однажды какой-нибудь идиотской случайности заблагорассудится, оживет, как плохо погребенный покойник.

Поль сидел за рулем, а Аньес предавалась власти неумолчного шума машин, мелькания огней, тщеты непрестанного треволнения столичной ночи, не ведающей отдыха. Снова возникло у нее то странное, мощное чувство, которое охватывало ее все чаще и чаще: у нее нет ничего общего с этими существами о двух ногах, с головой на шее и ртом на лице. Когда-то она была захвачена их политикой, их наукой, их открытиями, считала себя малой частью их великой авантюры, пока однажды в ней не возникло чувство, что она не принадлежит к ним. Это чувство было странным, она противилась ему, зная, что оно абсурдно и аморально, но в конце концов решила, что не может приказывать своим чувствам: она не способна терзаться мыслью об их войнах или радоваться их торжествам, ибо проникнута сознанием, что ей до этого нет дела.
***
Отстраненность от человечества — вот ее позиция. И единственное, что могло бы вырвать ее из этого отстранения: конкретная любовь к конкретному человеку. Если бы она кого-нибудь действительно любила, судьба остальных людей не была бы ей безразлична, ибо ее любимый зависел бы от этой судьбы, был бы ее частью, и тогда у нее не возникло бы чувства, что то, чем люди терзаются, их войны и их каникулы, вовсе не ее дело.