Чёрный колосс

— Конан, есть ли что-нибудь, чего ты боишься?
Он задумался, трогая себя за подбородок.
— Да, — признал он наконец. — Я боюсь проклятия богов.

... руины огромного зала, где сотни закованных в цепи пленников стояли на коленях во время праздников, ожидая, когда жрец-король срубит им головы в честь Сета, бога-змея Стигии.

По обе стороны кочевники взбирались на утесы и вступали в рукопашный бой со своими горными родственниками.

И пролилась кровь.

Конан слушал известия без волнения. Война была его ремеслом. Жизнь была непрерывным сражением, или цепью сражений.

 — Лучше встретить врага, чем ждать, пока он придет.

— Но ты сможешь вести людей и организовывать линии войска?
— Ну, я могу попробовать, — ответил он, не раздумывая. — Это всего лишь битва на мечах, только большого масштаба.

В гражданской войне добыча всегда богатая.

... остальные наемники — простые ребята, которые любят добычу.

— Наемники останутся? — обеспокоенно спросила она.
— Да, пока ты будешь нам хорошо платить, — честно ответил он. — До твоей политики нам дела нет.

Все в нем было тигриным, первобытным, раскованным.

Боги вчерашнего дня становятся дьяволами завтрашнего.

Как обычно, большинство гиборейских народов были склонны не обращать внимания на растущую угрозу.

Это был сгусток тьмы, туманное пятно, чудовищное и противоестественное порождение ночи, которое могло бы показаться плодом воображения погруженного в кошмарный сон мозга, если бы не два блестящих желтых огня, которые двумя глазами сверкали во мраке.

Не отвечай, делай!

— Власть сделала тебя серьезнее, — заметил Амальрик.

Копьеносцы, как и рыцари, были древней косской крови — сыновья обедневших семейств, неудачники, безденежная молодежь, которые не могли себе позволить лошадь и рыцарские доспехи.

Каждый рыцарь нес знак дамы сердца — перчатку, шарф или розу, привязанный к шлему или перевязи меча.

Клянусь костями моих пальцев, Конан, я видел королей, на которых доспехи смотрелись не так уместно, как на тебе!

Он был настоящим солдатом удачи, и никакой скачок удачи, безразлично, вверх или вниз, не мог его удивить.