Повоевал и увидел, что нет родины, что родина такая же пустошь, как и революция. Обе кровушку любят. А за погоны и драться не стоит. 

Ты вот большевицкую правду хаял. Знать, говоришь, не желаю. А ты ее знал когда-нибудь? Знаешь, в чем ей суть? Как потом соленым да слезами людскими пропитана?

У нас такой закон советский - кого женщина любит, с тем и живёт. А заставить её жить насильно с нелюбимым никто не может.

— Мы русские люди!.. Нельзя нам покидать родную землю. Допустим, ты уедешь! Говоришь — на время, чтобы потом вернуться? А ты уверен, что сможешь вернуться? Что народ примет тебя, простив, что ты покинул его в тяжкий час?.. Нет, сын! Никуда с русской земли, хоть бы смерть у тебя за плечом стояла! Жить на чужбине и умирать постыдно!

Тебе сейчас кажется, что все рушится, что народ пошел не по тому пути?.. Вздор! Народ всегда находит правильный путь. Если тебе даже покажется, что твой народ сошел с ума и несется в пропасть, — никогда не становись у него на дороге и не подымай на него руку. Народ удержится хоть на краю бездны и тебя еще удержит…

Не хочу я больше правды – покоя хочу.

Когда изумрудом зальется передзорное небо над двумя горбами Большого Чимгана и заплещут по нему чуть зримые розовые светы, гора становится темно-синей, резкой, огромной и нависает над мягкой шелковистой тишиной долины.
Ледяной ветер с фирнов закружится над ветками садов, набухшими серыми сердечками почек, сорвет пыльный вихор с растрескавшегося дувала, со свистом пронесется по краснокаменному ложу Чимганки, где по круглым валунам с грохотом катается стальная льдистая вода.

Сушёный урюк, оранжевое золото прозрачной кураги, хризолитовые капли бухарского кишмиша, крупные медовые комки катта-курганского и каршинского, терпкие рубиновые зёрна граната, мелкие белые лодочки фисташек с масляным зелёным содержимым, грецкие орехи, виноградный, ореховый, белый, розоватый, жёлтый мёд, вяленая прозрачная дыня, засахаренные арбузы, леденцы, дешёвые московские конфеты в цветных бумажках, и в тазах пенилась густая снежная масса мишалды.

Я ж не граблю, а по революционной надобности, во временное пользование.

Христос воскресе!
Но этого нет. В пасху и Христа Евсюков не верит.
Верует в Совет, в Интернационал, Чеку и в тяжёлый вороненый наган в узловатных и крепких пальцах.

Дмитрий отрезал кончик сухой лозы, поднял глаза и обомлел. Сквозь редкие веточки сквозило смуглое, залитое нежным румянцем лицо невиданной красоты.
Солнцами сияли влажные миндалевидные глаза и улыбались полные, полумесяцем вырезанные, прекрасные губы.
Протянулась тоненькая рука и трепетно коснулась, как пламя, здоровенной лапы Дмитрия.
Потом палец прижался к губам, метнулся чимбет, упал на лицо, и все кончилось.

Если мы за книги теперь сядем, а вам землю оставим в полное владение, вы на ней такого натворите, что пять поколений кровавыми слезами выть будут.

Мартовское солнце над  Аралом,  над синью бархатной нежит и  покусывает
горячими зубами, расчесывает кровь человеку.

Утро вечера мудренее. Вставай, Пятница!
Марютка с испугом посмотрела на поручика.
— Никак рехнулся!.. Господи боже мой!.. Что же я делать с тобой буду? Не пятница — середа сегодня.

В жарком, взволнованном чтении Луковского стихи преображались. Александр Семенович не только слышал – он видел теперь каждую строчку. Стихи становились физически ощутимыми в его непосредственном и жадном восприятии.

Худые пальцы Луковского промчались по корешкам книг, как пальцы пианиста по клавишам в трудном пассаже, и выдернули одну из книг в коленкоровом синем переплете.