Комбинат

Да, - сказал он себе, - не привлекать внимание и ни во что не вмешиваться. Пусть малолетние курильщики, проститутки, что угодно. Не относиться к ним, как к людям. Это уже не люди. Это стая. Джунгли. Тайга. Пустыня. Нам же не приходит в голову подходить ко льву в пустыне с увещеваниями: как вам не стыдно, вы такой большой и сильный, а целыми днями лежите и ничего не делаете, и вместо того, чтобы добывать пропитание самому, живете за счет супруги, отнимая у нее еду. И, кстати, убивать детей ее предыдущего мужа тоже нехорошо... Лев просто снесет увещевателю голову, а больше ничего не изменится. С его точки зрения он ведет себя не то что правильным, а единственно возможным образом... Вообще, конечно, забавно, что именно ко львам, ведущим себя столь отвратительно с точки зрения человеческой морали, люди относятся с таким пиететом. Считают их чуть ли не символами благородства и помещают на гордые гербы - чаще всего, впрочем, в тех странах, где львы отродясь не водились. Да и вообще примечательна человеческая симпатия к кошачьим. Люди и кошки - единственные живые существа на Земле, которые не просто убивают своих жертв, а делают это медленно, получая от этого удовольствие... Да. Однако львы живут у себя в саванне и никак на нас не влияют. Мы не мешаем львам пожирать детенышей себе подобных, но и не даем им право голоса. Львы не избирают нам президента и парламент..."
То есть эти, конечно, тоже не то чтобы сами избирают. Они продают свой голос за бутылку водки или просто голосуют так, как прикажет начальство. То самое начальство, которое потом выводит через кипрские офшоры наворованные миллиарды отнюдь не рублей... Вот только не было бы этих - и это начальство сидело бы не в Кремле, а на нарах. И их это устраивает, вот что самое главное. Если бы они хотели, они могли бы все изменить - начиная с местного уровня и далее наверх. Не надо говорить, что у них нет ни денег, ни работы, ни доступа в интернет. Что все это им кто-то должен прийти и дать, пока они будут сидеть на заднице в рушащихся бараках, жрать паленую водку и насиловать собственных дочерей. В конце концов, американские пионеры, осваивавшие совершенно дикий континент, населенный враждебными племенами, находились в куда худших стартовых условиях...

Создание нового человека, да. То, о чем советские вожди говорили в открытую. И нацистские, кстати, тоже. Только все почему-то думали, что речь идет о неких титанах духа. Но империи не нужны титаны. Разве что в качестве отдельных выставочных экземпляров, и то будет лучше, если это будут целиком вымышленные пропагандой образы, а не живые люди. Сила, смелость и гордость для империи губительны, ибо слишком легко могут - а в идеале даже должны - обернуться против системы. На самом деле империи нужны красноленинцы...
Как там говорил Васильчиков? Винтику лестно быть частью большого и могучего механизма, да. Особенно если вне этого механизма он ничего из себя не представляет. Патриотизм - последнее прибежище даже не негодяя, а ничтожества. Нам кажется, что, чем сильнее государство гнобит человека и втаптывает его в дерьмо, тем скорее оно должно вызвать у него возмущение и протест. А оно вызывает тем большее обожание. Ибо, чем ничтожнее он становится, тем величественнее кажется ему оно. А понять, кто источник его ничтожества, он не способен.

- А русским от их попыток кого-то себе подчинить всегда становилось только хуже. Причем в случае успеха еще хуже, чем в случае неудачи. Потому что подчиненных надо потом всю дорогу кормить и стеречь, а они на всю эту заботу будут отвечать ненавистью. И правильно, собственно. Что это вообще за дурацкая идея - кого-то подчинять, над кем-то доминировать? Садомазо какое-то. Будем мучиться сами, лишь бы и соседям жизни не дать. Зачем это надо? Вот просто - зачем? Только не говорите мне, что, мол, не ешь ты - съедят тебя. Мне доводилось бывать в маленьких странах, которые никого не едят. И их тоже никто не ест. И живут куда лучше нашего. Без всех этих тухлых мессианских комплексов.

• Не хотите вы величия России, Николай Анатольевич, - улыбнулся старик.
• Не хочу, - отрезал Селиванов. - Вот именно потому, что сам в ней живу - не хочу.
• Но цель-то должна какая-то быть? У народа, у государства? А?
• Цель? Да просто спокойно и достойно жить. А не гробить свои и чужие жизни за совершенно бессмысленные фетиши.
• Вот видите, и вы о спокойной жизни заговорили. А только что осуждали обывателей, которые ее правде предпочитают.
• Но это же разные вещи! Я не имел в виду спокойствие скотины в стойле. Финальная участь которой, кстати, хорошо известна. Я имел в виду спокойствие свободного человека, который уверен в том, что ничто не помешает ему заниматься своим делом и самому определять свою судьбу. Что его не сделают бесправным винтиком очередного мегаломаньяческого эксперимента.
• Но ведь и винтику может быть лестно быть частью большого и могучего механизма. Особенно если вне этого механизма он ничего из себя не представляет - а ведь таких, согласитесь, большинство. И когда этот механизм ломают, даже из самых прекраснодушных представлений о свободе... - Васильчиков сделал жест рукой, словно обводя пространство за окнами.
• То мы получаем Красноленинск, - закончил за него Николай.
• Именно так. В его нынешнем виде, - старик отправил в рот маленький кусочек торта и тщательно его прожевал. - Людей не просто лишили работы и денег. Их лишили цели.
• По-моему, вы переоцениваете местных алкоголиков. Никогда у них не было никакой цели, кроме как набухаться. Ну и чтоб сосед жил еще хуже, чем они.
• Вечно-то у нас интеллигенция презирает свой народ, - добродушно усмехнулся Васильчиков и отпил еще чаю.
• Строго наоборот, - резко возразил Селиванов. - Это народ вечно презирает интеллигенцию. А интеллигенция весь XIX век на него чуть ли не молилась. Чем кончилось, известно.
• Тогда какую же свободу вы хотите дать такому народу?
• Лично я уже ничего не хочу, - сердито пробормотал Николай. - Я хочу написать свою статью и уехать отсюда. Вы можете что-нибудь посоветовать мне для моего материала? Есть тут у вас что-нибудь примечательное, кроме комбината, свалки и тюрьмы?