На различных уровнях война воспринимается по-разному. На передовых позициях ее ощущают физически. В совершенно ином свете она предстает на уровне штаба верховного командования, расположенного, скажем, в восьмидесяти милях от линии фронта, где не слышно грохота орудий, где в кабинетах по утрам чисто вытирают пыль, где царит атмосфера спокойствия и деловитости, где несут свою службу солдаты, которые не сделали ни единого выстрела сами и в которых никогда не стреляли, где высокопоставленные генералы восседают в своих выутюженных мундирах и сочиняют заявления о том, что-де сделано все, что в человеческих силах, во всем же остальном приходится уповать на господа бога, который, как известно, всегда встает рано, чтобы совершить свою дневную работу.

— Нет уж, сэр, — говорил между тем Брюс, раскачиваясь, — в этой войне я все равно участвовать не буду, пусть мне даже дадут винтовку из чистого серебра и шпоры из червонного золота. Как сказано в Ветхом завете, это война нечестивых, так что я и пальцем не шевельну, чтобы причинить боль своему ближнему.
— Но ведь японцы убивают американцев, — сказал Майкл. Он считал, что в такой день, как сегодня, человек обязан побеседовать с окружающими, и пытался говорить как можно проще, чтобы опьянение не помешало Брюсу понять его.
— Может, и убивают. Сам я не видел, утверждать не берусь, знаю только то, что белые пишут в своих газетах. Возможно, японцы убивают американцев потому, что их вынуждают к этому. Возможно, они пытались зайти в гостиницу, а белые сказали, что желтым тут не место. В конце концов желтые очень рассердились и сказали: «Белые не пускают нас в гостиницу? В таком случае давайте отберем у них гостиницу». Нет, сэр… — Брюс несколько раз быстро провел по ковру щеткой и снова остановил пылесос. — Нет, сэр. Эта война не для меня.

- Нынешняя война, - говорил он, - это уже не та простая, понятная всем война в рамках одной и той же культуры. Это нападение зверей на дом человека. Я не знаю, что ты видел в Африке и Италии, но знаю, что я видел в России. Мы превратили в кладбище территорию в полторы тысячи километров шириной. Мужчины, женщины, дети, поляки, русские, евреи - мы не делали различия. В наших поступках не осталось ничего человеческого. Так делает только ласка, забравшаяся в курятник. Казалось, мы боимся, что если мы оставим на востоке хоть что-нибудь живое, оно когда-нибудь послужит свидетельством против нас и осудит нас. А теперь, - продолжал Бэр своим низким ровным голосом, - после всего этого мы совершаем последнюю ошибку. Мы проигрываем войну.
Зверя медленно загоняют в угол, и человек готовится подвергнуть его последнему наказанию. А что, ты думаешь, будет с нами? Поверь мне, иногда по ночам я благодарю бога за то, что моя жена и двое детей погибли, и им не придется жить в Германии, когда окончится эта война.

... Гарденбург говорил:

• Когда окончится эта война, мы должны сразу же начать другую, против японцев. Своих союзников надо покорять. Правда, об этом ничего не сказано в "Mein Kampf", но, вероятно, у автора были на то особые соображения. А потом нужно будет дать возможность какой-нибудь стране стать сильной, с тем, чтобы мы всегда имели перед собой достойного противника. Чтобы стать великой, нация должна быть всегда напряжена до предела. Великая нация всегда находится на краю гибели и всегда стремится к нападению. Когда она теряет свой наступательный дух, история начинает выбивать ее имя на надгробном камне.

— Война никому не приносит пользы, — нерешительно продолжала девушка, — и никогда не приносила. Молодежь отправляется на войну и гибнет. Все мои друзья и родственники… Возможно, я эгоистка, но… терпеть не могу, когда люди рассуждают подобно вам. Я жила в Европе, там люди рассуждали точно так же. Сейчас, вероятно, многие парни, которых я знала тогда, с которыми танцевала, каталась на лыжах… Они, может быть, уже погибли. Ради чего? Они без конца болтали и в конце концов договорились до того, что им уже не оставалось ничего другого, как только начать убивать друг друга…

А где-то в Вашингтоне сидел за столом человек, который в то время, возможно, смотрел на такой же точно флаг на стене своего кабинета, и этот человек спокойно и безжалостно записал в его личное дело: «Нелоялен. Связан с коммунистами. Не может быть рекомендован».
— Испания, — сказал Брейлсфорд. — Это имеет какое-то отношение к Испании. Мне удалось подглядеть в их бумажке. Разве Испания коммунистическая?
— Не совсем.
— Ты когда-нибудь был в Испании?
— Нет, я помогал организовать комитет, который отправлял туда санитарные машины и консервированную кровь.

— Твое заявление о зачислении в офицерскую школу, — произнес он, — то, что ты давно подавал…
— Ну? Что с ним?
— Оно вчера пришло обратно. Отказано.
— Отказано? — тупо переспросил Майкл. — Но я прошел комиссию, и я…
— Оно вернулось из Вашингтона с отказом. Двое других ребят из нашей роты приняты, а ты нет. ФБР сказало «нет».
— ФБР? — Майкл пристально посмотрел на Брейлсфорда, подозревая, что это хитро задуманная шутка, что его разыгрывают. — Причем же здесь ФБР?
— Оно проверяет всех, и тебя проверили. Они говорят, ты не годишься в офицеры: нелоялен.
— Ты меня разыгрываешь?
— На кой черт мне тебя разыгрывать? — обиделся Брейлсфорд. — Хватит с меня шуток. ФБР говорит, что ты нелоялен, вот и все.
— Нелоялен. — Майкл в раздумье покачал головой. — В чем же это выражается?
— Ты красный, — сказал Брейлсфорд, — они нашли это в твоем личном деле, «в досье», как говорят в ФБР. Тебе нельзя доверять сведения, которые могут быть полезны для врага.