Долгие годы он жил в качестве человека, заключенного в камеру, и все эти годы ему хотелось оказаться за дверью своей камеры. И все эти годы оказаться за дверью своей камеры представлялось ему чем-то фантастическим, чем-то недостижимым. Он хотел этого, он к этому вожделел, он спал и видел, как бы оказаться за дверью своей камеры, в ином мире, по ту сторону кошмарной стены, которая высилась между ним и другими. И вот в мгновение ока он очутился там, он теперь там, а разница кажется ему ничтожной.

Ему хотелось прилечь на узкий диванчик Фабиуса, но мешало чувство ответственности за что-то. Он бы вздремнул еще часок-другой, но понимал, что нельзя, что у него есть обязанности и он должен бдить.
Вдумавшись, он обнаружил, что не знает, какие именно у него обязанности.

Собаки лаяли на охранников, как будто настигли того, кого надо.

Зима есть самая большая трагедия нищей демократии.

- Подумать только, - говорил ему старый охранник, - ведь вы могли уйти, а вы остались делать то, что делаете...

Ему не хватало смелости, встав в очередь вместе с остальными, качать свои права, потому что он не знал, какие права у него ещё есть.

Тогда почему же она, идея свободы, не в силах вылечить тех, кто находится на свободе?

- Вы понимаете? Все эти мерзопакости, все эти измышления человек должен учить, да ещё с малых лет. И только то, что ему по-настоящему нужно, только то, что по-настоящему полезно, только этому его никто не учит.

В самый неожиданный момент кто-нибудь подбрасывал ему в ухо вопросик: "А что завтра? Завтра то же самое?" Или подпускал что-то ещё более двусмысленное: "А что потом, вы подумали?"

"Мир сошёл с ума", - заключил он мысленно.
И кто угодно сошёл бы с ума, а бывший заключённый и подавно, от такой хлипкости демаркационной линии между тем и этим миром.

Вот так бывает - ты и знать не знаешь о чём-то, а когда тебе этого не дают, начинаются сожаления.