Тропик Козерога

Сначала она была большая и бархатная, как ягуар, с присущей кошачьим вкрадчивостью и коварной мощью: стелется, прыгает, вонзает когти; потом она стала изнуренной, хрупкой, слабой, почти как маргаритка, и с каждым последующим превращением у нее случались тончайшие изменения — кожи, мышц, цвета, осанки, запаха, походки, жестов и т. д. Она менялась как хамелеон. Никто не мог судить, какая она была на самом деле, ибо с каждым она становилась совершенно иной. Через какое-то время она сама не помнила, кем была. С ней начался этот ряд превращений до того, как я впервые увидел ее — я догадался об этом позже.

Однажды вечером я смотрел с крыши Эмпайр-Стейт-билдинг на город, знакомый мне снизу: вот они, в реальной перспективе, люди-муравьи, с которыми я ползал, люди-вши, с которыми боролся. Они двигались в темпе улитки, и, без сомнения, каждый исполнял своё микроскопическое назначение. Их бесплодное безумие вознесло это колоссальное сооружение, ставшее для них предметом гордости и хвастовства. А с самой верхней точки этого колоссального сооружения они спустили цепочку клеток, чтобы заключённые там канарейки щебетали бессмысленным щебетом. На самой вершине их амбиций - комочки жизни, вовсю выщебетывающие себя. А через сотню лет, подумал я, они, возможно, заполнят клетки живыми людьми, людьми веселыми и слабоумными, которые воспоют мир будущего. Возможно, они выведут особую породу щебетунов, чтобы те щебетали, пока другие работают. Возможно, в каждой клетке будет по музыканту или поэту, чтобы жизнь внизу текла без помех, в единстве с камнем, в единстве с лесом - рябящийся, потрескивающий хаос недействительности.

...А подписаться под жизнью вокруг меня вместе с людьми, создавшими этот мир, я не мог. Я не принадлежал их миру столь же определенно, как людоед стоит вне границ цивилизованного общества. Я был переполнен извращенной любовью к предмету в себе - не в философском смысле, но в чувственном, отчаянно чувственном голоде, как будто в этом нестоящем, бросовом предмете, которым все пренебрегли, заключался секрет моего возрождения.
Живя в мире, где все изобиловало новизной, я привязался к старине. В каждой вещи имелась незначительная деталь, которая особенно приковывала мое внимание. У меня был глаз-микроскоп, нацеленный на пороки, на крупицы уродливого, единственно составлявшие для меня прелесть вещи. То, что ставило вещь вне закона, что делало ее непригодной, порочило ее - то притягивало меня и внушало к ней любовь. Если это извращение, то извращение здоровое, учитывая мою непринадлежность к миру, произраставшему вокруг меня. И скоро я сам стал бы похож на вещи, которые обожал: предметом вне закона, бесполезным членом общества. Я безнадежно устарел, это ясно. И все же я сохранял способность удивляться, внушать, питать.