Ночной разговор с палачом

Только в печальные времена надо бороться за то, что разумеется само собой.

Палач. Я никак не могу взять в толк, что, собственно, происходит с нашим миром…
Писатель. В нем правит бал палач, друг мой! Я тоже хотел умереть как герой. А оказался один на один с тобой.

Палач. Вы достойно встречаете свою участь.
Писатель. А ты мастак говорить красиво.
Палач. В последнее время я все чаще имею дело с образованными людьми.
Писатель. Раз образование связано с риском, значит, все идет как надо.

В наши дни нельзя быть смиренным, парень! И принимать смерть со смирением тоже нельзя. Эта добродетель сегодня просто неприлична. Надо до последнего вздоха бороться с преступлениями, которые совершаются против человечества.

Палач. Но окажись я просто убийцей, вы бы меня не презирали?
Писатель. Я бы возлюбил тебя как брата, я бы боролся с тобой как с братом. Мой дух одержал бы над тобой победу в звездный час моей смерти. Но в окно ко мне влез чиновник, который не убивает, а казнит, который когда-нибудь за свое палачество станет получать пенсию и тихо, как насосавшийся крови паук, угаснет в своей постели.

Палач. А ваши книги кто-нибудь читает?
Писатель. Их читают всюду, где они запрещены.
Палач. А где не запрещены?
Писатель. Там их ненавидят.

Палач. Вам не страшно?
Писатель. Ничуть. Как ты будешь приводить приговор в исполнение?
Палач. Без шума.

Ваше тело, сударь, подвластно силе, ибо ей подвластно все, что распадается в прах, но моя власть не распространяется на то, во имя чего вы боролись. Это не подлежит распаду.

Понять смиренных очень трудно. Чтобы распознать их — и то надо много времени. Сначала я их презирал, пока не понял, что они великие мастера в искусстве смерти. Когда человек умирает как бессловесная тварь, он отдается моей воле и позволяет убить себя не сопротивляясь. Смиренные тоже не сопротивляются, и все же они умирают иначе. Они покоряются судьбе не потому, что бессильны. Сперва мне казалось: они поступают так, потому что боятся. Но именно смиренные не ведают страха.

Всякий, кто творит насилие, заключен в мрачное, лишенное проблеска света подземелье собственной сути.