Ада, или Эротиада

Оплывшая и похожая на цветную капусту свеча коптила в оловянной плошке.

Устроитель скорее похоронных, чем похотливых церемоний.

Доходы уже текли рекой (правда, последним потоком).

Эксцентричность – великое средство от великого горя.

Забвение – это спектакль, идущий лишь один раз; мы на нем уже были; повтора не будет.

Он ел, пил, строил козни.

Сын погиб под лавиной, шляпа не найдена, презервативы пожертвованы Дому Престарелых Проводников.

Как странно, что встреча спустя годы с давним другом или толстой теткой, которую обожал в детстве, тут же возрождает нетронутую человеческую приязнь былой дружбы, но со старой любовницей такого никогда не происходит – в акте всеобщего уничтожения душевная составляющая привязанности как будто сметается прочь вместе с сором бездушной страсти.

Ничего, кроме живописных развалин, не осталось от прошедшего дня.

Марина полулежала в кровати из красного дерева под золотым стеганым одеялом и прихлебывала чай с кобыльим молоком (одна из ее причуд).

Она ненавидела Вана, она его обожала. Он был жесток, она – беззащитна.

Фамилия неизвестна, сценический псевдоним забыт.

Любовь моя, – сказал Ван, – моя призрачная орхидея, мой прекрасный пузырник! Я не спал две ночи – одну провел, воображая другую, а эта другая превзошла все, что я себе вообразил. Сейчас я сыт тобой по горло.

Грянула слава, и рубли забурлили, и доллары хлынули.

Девственный лес из пуха и плесени.

Я знаю, что никогда не стану биологом, моя страсть к ползучим тварям велика, но не безгранична.

Нам всем нравится нравиться.

Избитое выражение, избитое уже тогда.

Им нравились Рабле и Казанова, они не выносили сира Сада, герра Мазоха и Генриха Мюллера. Английская и французская фривольная поэзия, порой остроумная и познавательная, в конечном счете вызвала у них непреодолимое отвращение, а присущая ей склонность (особенно во Франции до вторжения) описывать половые подвиги монахов с монашками, представлялась им столь же непостижимой, сколь и удручающей.

Благоденствие его души подверглось дефлорации.