Мама и нейтронная бомба

Мне кажется, что  Евтушенко присутствовал в моей жизни, в той или иной степени, всегда. Зачитанный чуть ли не до дыр сборник "Утренний народ", на котором много позже он поставил свою размашистую роспись, переснятые на ротапринте сборники ранних стихов, потрепанный журнал "Юность", случайно найденный в букинистическом магазине. Боже мой! Тот самый, с поэмой "Братская ГЭС"!

Если спросить, какой период творчества Евгения Александровича мне наиболее близок, то я бы, наверное, назвала   стихи конца 60-х  и написанные в 70-е. А вот то, что написано с началом Перестройки год от года становилось все слабее, утрачивало  наиболее сильную сторону евтушенковской поэзии - внутренний лиризм и все более напоминало рифмованную публицистику.

Впрочем, публицистичность ему тоже всегда была присуща. Но у нее никогда не исчезал лирический стержень. И это делало стихи живыми.  Здесь же, я говорю именно о Мама и нейтронная бомба, присутствие мамы, ее тревожной молодости и умиротворенной активной  старости,  не наполняет строки жизненными соками.  Да, поэт, под воздействием новостей о возможности применения противником  СССР №1 новейшего оружия, вспоминает  вдруг, так, словно лента кино пошла в обратную сторону, всю свою  жизнь, жизнь родителей, родню с обеих сторон.  И над всем этим, над старыми пожелтевшими фотографиями поднимается что-то неведомое, грозное, готовое в один миг испепелить не только  человечество, оставив лишь материальные следы когда-то существовавшей культуры.

Бомба  превращается из страшного оружия в нечто гораздо большее. Она разлита в воздухе, как воплощение  бездуховности.

Давным-давно на месте бассейна «Москва» был

храм Xриста-спасителя.

Храм когда-то взорвали,

и один позолоченный купол с крестом,

не расколовшись от взрыва,

лежал,как будто надтреснутый шлем великана.

Здесь начали строить Дворец Советов.

Всё это закончилось плавательным бассейном,

от испарений которого, говорят,

в музее соседнем портятся краски импрессионистов,

и жаль, что разрушили храм

а уж если разрушили - жаль,

что не был построен

рукой облака рассекающий Ленин.

Жизнь не терпит пустоты. Пустота - это смерть. Смерть, по мысли Евтушенко, может быть не только и столько физической, сколько духовной.

Мир этой поэмы, кстати, больше похожей на прозу, четко разделен на черное и белое, на жизнь и смерть.  Для 1982 года поэма оказалась достаточно смелой, ибо поэт едва ли не впервые в послевоенной советской поэзии, открыто заговорил не только о Боге, но и противостоянии католицизма и православия.

Итак, с одной стороны - измождённый Христос на иконе, похожий на белоруса из поэмы Некрасова «Железная дорога» в крестьянской избе,

с другой - Христос из города Перуджа, в Италии из которого будто бы вынули кости...Без малейшего намёка на плоть или дух,.

С одной стороны - бабка Явдоха, партизанка из Белорусского полесья, с ожогами от фашистских сигарет, с другой - дуче Муссолини, прокалывающий  скорлупу яиц, чтобы выпить их, как некий хищный ворон.

С одной стороны мама и папа, захваченные вихрем революционных идей, прошедшие все мыслимые и немыслимые дороги жизни, но сохранившие какой-то внутренний стержень, с другой  -  итальянский

профессор, с глазами несостоявшегося карбонария. Живые и мертвые, которые живут в памяти. Пока она есть, эта память. Пока ее не стерла нейтронная бомба.

Теперь несколько слов о структуре  поэмы. На мой взгляд, "Мама и нейтронная бомба"  - своеобразный спор Евгения Евтушенко с Иосифом Бродским, вечным   другом-врагом, вечным соперником. Да,  поэма написана в манере  Бродского, практически без привычных рифм. Это не белый стих, а скорее некий нескончаемый  инверсионный поток. Для Бродского слишком мелко, для Евтушенко  -  попытка оседлать  чересчур  высокую волну.  Нет, не утонул. Но волна ушла. Постоял на берегу. Помечтал. И пошел отдыхать на элитный пляж.

И еще. Евгений Евтушенко не был бы самим собой, если бы не похвастал. Ну, фишка у него была такая, где личное Я всегда  обгоняло Я поэтическое.  Вот и здесь не упустил случая упомянуть, что, мол, приглашали на роль Христа...)))) Да еще и сам Пазолини!

Читать/ не читать.  Лучше читать лирику Евтушенко. Она реально сильнее.

Поэма в стихах...В которой поэт знакомит нас со своей мамой, вот она в свои 72 года работает в киоске Союзпечати, продавая газеты, журналы, значки и имеет свой круг общения.
Вспоминает поэт молодую маму в красной косыночке и кожанке, молодую комсомолочку, носящую значок с четырьмя буквами на нём - МОПР.(Международная организация помощи революционерам).

Отношения у поэта с Иисусом Христом были сложные - тайно крещённый бабушкой, он не ходил в церковь и не носил креста, это было тогда не модно. И его ни разу не одетый крестик лежал в коробочке от леденцов вместе с Георгием деда (Импера́торский Вое́нный о́рден Свято́го Великому́ченика и Победоно́сца Гео́ргия (Орден Святого Георгия) — высшая военная награда Российской империи) и маминым значком с буквочками МОПР.
C Христом поэт встретился не в церкви, а в крестьянской избе, он видел как молилась крестьянка за сына, ушедшего на войну. Сколько бы потом поэт не встречал изображений Христа, он ощущал только то истинное в избе, где молилась мать за сына. С горечью отмечает он, что в ходе истории конокрадство сменилось иконокрадством, как теперь старухи в избах будут молиться за страждущих?
В Италии поэт видел картину с изображением Христа, которое отличалось от увиденного им прежде в избе.
Это был совсем другой Христос с картины 14 века - бестелесный и бессильный, а в паре шагов на главной площади кипела жизнь...но она словно существовала сама по себе. Вдруг на площади появилось два подростка, которые начали клеить плакаты против нейтронной бомбы и других бомб. Люди начали читать и сознавать происходящее, а в это время в Галерее...

А в 1945 года мама открыла коробочку, где лежал крестик, чтобы положить туда свои медали Великой Отечественной Войны.
Сын был рядом с мамой, видел, делил трудности и защищал её как мог. Во время войны его мама потеряла голос и больше не могла петь, но без работы не сидела. Пыталась устроить свою семейную жизнь, родила сестричку.
Жаль,
что последний ужин Христа
был не у мамы моей
на Четвёртой Мещанской,
ибо там не нашлось бы Иуды
и ужин бы не был последним...