Цитаты из книги Как роман

Когда мы были подростками, мы жили в обществе, коммерчески и культурно рассчитанном только на взрослых. Нас в нем не учитывали. Одежда, еда, нормы поведения были для всех одни. Младший брат носил то, из чего вырос старший. Ели все одно и то же, в тот же час, за тем же столом, и по воскресеньям все вместе гуляли в парке. Телевизор объединял семью, все смотрели один и тот же канал (кстати, не в пример более интересный, чем все нынешние). А что касается чтения, то наши родители заботились об одном: как бы кое-какие произведения не попали нам в руки, — и ставили их на полку повыше.

Утрaченнaя близость… Вот тaк лежишь, и не можешь уснуть, и думaешь, вспоминaешь - ведь этот вечерний ритуaл чтения, когдa он был мaленьким, был сродни молитве. Кaждый вечер в один и тот же чaс после дневной кутерьмы нaступaло зaтишье, непременнaя встречa, вопреки любым обстоятельствaм, миг сосредоточенного молчaния перед первым словом рaсскaзa, голос, нaконец-то нaш, нaстоящий, литургия эпизодов… Дa, вечернее чтение выполняло сaмое прекрaсное преднaзнaчение молитвы - сaмое бескорыстное, нaименее отвлеченное, чисто человеческое: оно освобождaло от обид. Мы не кaялись в грехaх, не пытaлись обеспечить себе толику вечности, мы вместе причaщaлись словом, получaли отпущение и возврaщaлись в единственный рaй, который чего-то стоит: близость. Сaми того не подозревaя, мы открывaли для себя едвa ли не глaвное нaзнaчение скaзки, и дaже шире - нaзнaчение искусствa: устaнaвливaть перемирие в битве жизни.

Дорогие библиотекарши, служительницы храма, какое счастье, что все заголовки мира разложены по ячейкам в вашей превосходно организованной памяти (как бы я находил дорогу без вас, я, чья память подобна заросшему пустырю?), какое чудо, что вы ориентируетесь во всех тематических разделах, представленных на окружающих вас стеллажах… Но как было бы хорошо, если б вы еще и рассказывали свои любимые книги посетителям, заблудившимся в лесу потенциальных чтений… Как было бы прекрасно, если б вы развернули в их честь свои лучшие читательские воспоминания! Станьте сказительницами, волшебницами — и книжки сами попрыгают с полок прямо в руки читателям.

Крючочки, кружочки, хвостики… и вдруг — мама! Оно перед ним, оно написано на бумаге, но проросло-то оно из него! И это не просто набор слогов, не просто слово, не просто понятие, не просто какая-то мама, это его мама: магическое пресуществление, говорящее бесконечно больше, чем самая похожая фотография, — а всего-то кружочки, крючочки… Но кружочки и крючочки внезапно — и навсегда! — перестали быть сами собой, перестали быть ничем и превратились в неповторимость голоса, запаха, рук, колен, в неисчислимость примет, в свое, родное, ничуть не похожее на значки, поставленные им на рельсы строк в четырех стенах класса…    Философский камень.    Ни больше ни меньше.    Он только что открыл философский камень.

Есть тридцать шесть тысяч причин бросить роман, не дочитав: ощущение уже читанного, сюжет, который нас не захватывает, неприятие идей автора, стиль, вызывающий раздражение, или, наоборот, полное отсутствие авторского почерка, не искупаемое никакой причиной читать дальше… Излишне перечислять остальные тридцать пять тысяч девятьсот девяносто пять, среди которых можно, однако, назвать зубную боль, придирки начальства или душевное потрясение, отшибающее мозги. Книга валится у нас из рук? Пусть валится.

Ты ждёшь от них правильных сочинений по тем романам, которые ты им задаёшь, ждёшь, чтобы они правильно трактовали стихи, которые ты выбираешь, чтобы на экзамене они тонко анализировали тексты по твоему списку, чтобы они со знанием дела «комментировали» или с умным видом «резюмировали» то, что сунет им под нос экзаменатор… Заметь, экзаменатор, ты, родители хотят вовсе не того, чтобы дети читали. Чтобы не читали, впрочем, тоже не хотят. Все хотят, чтобы дети успевали в школе, вот и всё! А что касается остального, у всех хватает других забот.