Никогда не угадаешь, от чего станет легче.

Я почти представляю себе, что смогу быть счастлив без нее, смогу ее отпустить, я чувствую, что мы с ней все равно связаны корнями, даже если я больше в жизни не увижу листьев ее травы.

Папа дожевал, положил вилку и посмотрел на меня: не хватает хороших зеркал. Другому человеку очень сложно показать нам, как мы выглядим со стороны, а нам трудно показать, как мы себя ощущаем изнутри.

И когда я слышу это «ты», где должно быть «мы», я впервые задумываюсь о том, что будет дальше.

Просто безупречно, думал я: ты слушаешь людей, чтобы представить, какие они, слышишь, как ужасно и прекрасно они поступают с самими собой и с другими, но в итоге ты сам оказываешься обнажен больше, чем те, кого ты слушал.

Проблема не в сплетнях, не в вечеринках и прочем мелком дерьме, а в том, что правильная жизнь — колледж, работа, муж и детишки и прочий бред — это опасная ловушка.

Рутина доставляла мне удовольствие. Я любил скучную жизнь. Меня этот факт не огорчал, он просто был фактом.

Из-за этого запаха меня охватывает отчаяние и ужас — не такой ужас, когда в легких нет воздуха, а такой, как будто его нет в атмосфере.

Я признаю, что в течение сегодняшней ночи взломы и проникновения уже были. Мы проникли к Бекке. Взлом был у Джейса. И тут снова будет просто проникновение. Взлома и проникновения одновременно не было. Да, нас могут обвинить и во взломе, и в проникновении, но во "взломе с проникновением" - нет.

Все эти «я больше никогда не» меня буквально парализовали, и, уйдя из школы, я вдруг почувствовал себя просто прекрасно. Я стал чист. Это была свобода без каких-либо примесей. Все, что некогда столько для меня значило, за исключением одной паршивой фотки, теперь было в помойке, но меня это невероятно радовало. Я побежал, чтобы поскорее отдалиться от школы. Уходить очень тяжело — до тех пор пока не уйдешь. А потом понимаешь, что легче нет ничего на всем белом свете.

До меня доходит, что я не могу стать ею, а она не может быть мной. Допустим, у Уитмена был такой дар, но у меня его нет. Мне приходится спрашивать у раненого, где болит, потому что я сам не могу стать этим раненым. Единственный раненый человек, которым я могу быть, это я сам.

— Ты не беспокоишься насчет того, что будет потом?
— Потом состоит из множества сейчас, — отвечает она.
На это мне возразить нечего, я просто впадаю в ступор, а Марго продолжает:
— Это Эмили Дикинсон. Как я и говорила, я много читаю. Я думаю, что будущее заслуживает веры в него. Но с Эмили Дикинсон спорить сложно.

Уходить очень тяжело — до тех пор пока не уйдешь. А потом понимаешь, что легче нет ничего на всем белом свете.

Она чувствовала себя так, будто она окружена стеной, размеров которой нельзя оценить.

Я был уверен, что она поехала в какое-то конкретное место - где сможет прожить столько, чтобы пропитаться к нему чувствами, чтобы в следующий раз уезжать было так же тяжело и сладко, как и в этот.

— Я сегодня именно ради такого случая побрила ноги.Я подумала,мало ли,вдруг кто-нибудь решит припасть к ним губами,чтобы отсосать змеиный яд