Жена путешественника во времени

Почему это свобода должна быть ограничена понятиями правильного или неправильного? В смысле, ты только что решила, по своему собственному выбору, снять туфли. Не имеет значения, заботит ли это кого-то, в туфлях ты или нет, и это не грешно и не добродетельно, это не влияет на будущее, но ты сделала свой собственный выбор.

Пару дней после этого я на него дуюсь. Генри ведёт меня есть суси.

• Tchotchka. Amorta. Душа души моей. Поговори со мной.

  Безделушка (идиш), Любовь-смерть (ит.)

Мы пытаемся купить дом. Выбирать дом - это потрясающе. Люди, которые ни под каким соусом вас и на порог не пустили бы, широко распахивают двери, разрешают заглядывать в кладовые, щупать обои, задавать язвительные вопросы о водосточных желобах.

– Почему ты никогда о себе не рассказывал?
– Потому что так надо.
– В смысле?
– Обычно я не рассказываю о будущем, если только там не что-то страшное, угрожающее жизни, понимаешь? Я стараюсь жить обычной жизнью. Не люблю, когда в одном времени живет мое другое «я», поэтому стараюсь не натыкаться на самого себя без необходимости.
Какое-то время я обдумываю это.
– А я бы себе все рассказывала.
– Нет, это не так. От этого слишком много проблем.

Любители Вагнера – это зеленые береты оперных фанатов; они сделаны из более твердых пород и знают друг друга наперечет.

Бег даёт мне очень многое: выживание, спокойствие, эйфорию, уединение. Это доказательство моего телесного бытия, способность контролировать свои движения в пространстве, а не во времени, и подчинение, хотя и временно, моего тела моей же воле. Когда я бегу, то смещаю пласты воздуха, и вещи движутся вокруг меня, и тропинка движется, как киноплёнка, у меня под ногами.

Я любила тебя, я сделала тебя и я сделала это для тебя, и это останется даже после того, как не будет меня, не будет Генри и даже не будет тебя. Я скажу: "Мы сделали тебя, и вот ты здесь и сейчас."

...любят человека, а не его присутствие.

Даже реальность может быть ужасно нереальной…

Мне тоже очень мало кто верил. Особенно врачи. Врачи ни во что не верят, пока им не докажешь.

Если бы живая память могла оживлять людей, она была бы нашей Эвридикой, она бы восстала, как леди Лазарь, из упрямой смерти, чтобы успокоить нас. Но все наши стенания не продлили ей жизнь ни на секунду, ни на один удар сердца, ни на один вздох.

Стоит ли прошлое того, чтобы его знать?

Ни время, ни расстояние, ни судьба, ни смерть не могут сломить мое последнее желание – до последнего вздоха.

Чёрт с ней, с добродетелью. Я понял, как у неё платье расстёгивается.

Трудно быть тем, кто остаётся.

Рассматриваю своего двойника. Он свернулся, как еж, спиной ко мне, – очевидно, спит. Я ему завидую. Он – это я, но я, увы, еще не он. Он уже прошел те пять лет, которые для меня загадка, по-прежнему тщательно скрученная, ожидающая своего часа, чтобы распрямиться и укусить. Конечно, радости, которые будут у меня, он уже тоже испытал; для меня же они пока что как запечатанная коробка конфет.

– Я же сжег этот листок.
– Я увидела отпечаток на следующем листке.
– Отлично, Шерлок, – стонет Генри. – Ты меня поймала.

Теперь сон - это мой любовник, мое забытье, мой опиат, мое забвенье.

– Итак, внимание. Какое современное техническое изобретение вы бы сознательно уничтожили ради блага общества?
– Телевизор, – отвечаю я.

- Но, Клэр, наверное, он демон.
Она произносит это абсолютно спокойно, таким голосом, словно сообщает, что у меня пальто криво застегнуто или что пора обедать.