Энн Виккерс

Вся слава досталась бродвейскому антрепренеру, который потратил на эту затею один час, Энн Виккерс, потратившей от силы десять часов, заведующей народным домом, у которой это не заняло ни минуты, и ровно ничего не досталось на долю местных авторов и актеров, работавших ежедневно с восьми вечера до трех часов ночи в течение месяца. Это научило Энн искусству руководить — не размениваться на всякие мелочи, на речи, на советы неудачникам и надписывание конвертов, а задумать что-нибудь невыполнимое и потом только одобряюще улыбаться подчиненным, которые в поте лица * осуществляли замысел.

Барни зашагал по комнате. Она с ужасом заметила, что он бессознательно делает одно и то же количество шагов: девять шагов вперед, два-в сторону, девять шагов назад, два — в сторону и снова девять шагов вперед — без изменения. Он проворчал:
— Хотя с моей стороны самое настоящее нахальство критиковать тебя за что бы то ни было, радость моя!
Она сказала и постаралась, чтобы это звучало как бы невзначай:
— А тебе не приходило в голову, Барни, что мы с тобой оба вышли из тюрьмы и у нас должно хватить ума на то, чтобы радоваться этому?
— Но почему — ты?
— Ты, ты и Мэт вывели меня из тюрьмы — тюрьмы Рассела Сполдинга, тюрьмы честолюбия, жажды похвал, тюрьмы собственного «я». Мы вышли из тюрьмы!
— А ведь это верно! — Он опять зашагал по комнате, но теперь уже не отмерял девять на два.

Но теперь я знаю, что был наихудшим из слабовольных людей, так как занимал среднюю позицию и был готов на компромиссы. Не думай, что я стал высоконравственным, просто я теперь здраво смотрю на вещи. Я должен был стать либо законченным моралистом и отказываться даже от пятицентовой сигары, если тот, кто ее предлагает, хоть как-то причастен к делу, либо уж законченным мошенником и откровенно заявить, что в наши дни большинство занятий — от продажи зубной пасты до чтения проповедей по радио- строится на жульничестве и взятках и тот дурак, кто не берет все, что можно взять. Я не был ни тем, ни другим. Я был респектабелен и играл на бильярде с адвокатами крупных воротил, а спиртные напитки, как и многим безупречным гражданам, мне доставлял известный убийца. Я не был ни волком, ни волкодавом. Мое слабодушие и осторожность — вот что мне противно. Это я и намерен исправить, когда выйду отсюда.

Было бы приятно сообщить, что, хотя персонал смотрел на Энн с возмущением, быстро переходившим в ненависть, арестантки, напротив, были преисполнены живейшей к ней благодарности.
Ничего подобного. Какой-нибудь час они радовались, что в камерах стало чище, какой-нибудь день наслаждались более разнообразной едой… хотя большинство предпочло бы не лимонный сок и зелень, а булочки с кремом. Потом они забыли.
К счастью, Энн была опытным профессиональным реформатором. В Корлиз-Хуке она усвоила две истины — что не следует ожидать благодарности и что люди, ожидающие благодарности — вечные дилетанты и вечные эгоисты. Она была так же равнодушна — скажем, почти так же равнодушна — к мнению людей, ради которых она добивалась «реформ», как хороший хирург к мнению больного о его профессиональной сноровке.

Почему преступники стали преступниками? Потому что вообразили себя выше всяких правил. Как же в таком случае должен поступать с ними тюремщик? Очень просто: он должен сбить с них спесь! Доказать им, что они ничуть не лучше обыкновенных людей. По сути дела, доказать им, что они вообще ни к черту не годятся и что они смогут жить — в тюрьме или на свободе — только в том случае, если будут выполнять все правила, какие бы они ни были, и притом сразу, без рассуждений. Точно вам говорю. Потому-то и следует вводить дурацкие правила, в которых нет ровно никакого смысла. Пусть-ка они научатся делать то, что приказано, — все равно что! А если они вас не слушают — сбейте с них спесь! Я так и делаю! Я не побоюсь их выпороть (конечно, это запрещено законом, но ведь мы тут в своем кругу, а не в дурацком законодательном собрании), я не побоюсь запереть их в дыру — если надо, то и на два месяца, без одежды, без постели и без света, и давать им как можно меньше хлеба, а воды ровно столько, чтоб они все время хотели пить — и днем и ночью.

Она поняла, что большинство мужчин не ангелы в очках и не туберкулезные бедняки, а спокойные, солидные, малоинтересные обыватели, которые привыкли плотно завтракать, в семь, восемь или девять часов утра отправляться на свои фабрики, в конторы и в магазины; которые обожают спорт, связанный с быстрым движением маленьких мячиков, с увлечением рассказывают анекдоты и созерцают политических деятелей и епископов; ссорятся со своими женами и ворчат на своих детей, но любят их и ради них стремятся разбогатеть. Они до тонкостей изучили свое дело и, вопреки зловещим предсказаниям пророков, ухитрились каким-то образом прожить тридцать тысяч лет со времени последнего ледникового периода, изобрести кофе, безопасные бритвы и ацетиленовую сварку и, судя по всему, сумеют кое — как протянуть еще тридцать тысяч лет. И они были добрыми — в тех случаях, когда у них хватало понимания. Наиболее опасные из их шалостей — войны, сплетни, тщеславие и злоба — объяснялись не врожденной порочностью, а недостатком знаний и воображения.

Разумеется, она не боялась его. Она чувствовала, что, как ни странно, делая ей предложение, он всерьез хотел этого — пока. Стоит ли и ей отнестись к этому серьезно? Нервы у него до того обнажены, что просто видно, как они дергаются. Он способен быть жестоким от робости и холодным от снедающей его левантийской страсти. Он будет лгать ей и выворачивать наизнанку ее душу. Но он умен, тонок, он покажет ей мир, расцвеченный, как географическая карта, — не просто бурую, обыкновенную землю, но алую и желтую, синюю и ослепительно-зеленую. Он будет ее мучить, но никогда не будет самодовольным, скучным или игривым, как все мужчины, которых она встречала, все, кроме Адольфа и Глена Харджиса.