Три Дюма

«Революция – его профессия, – писал Шарль Гюго. – Борьба за национальное освобождение – его конек. В Париже, Риме, Варшаве, Афинах, Палермо он по мере сил помогал патриотам, когда они оказывались в отчаянном положении. Он дает советы мимоходом, с видом человека, крайне занятого, и пусть люди поспешат ими воспользоваться, ибо до конца недели он должен сдать еще двадцать пять томов. Таков Дюма в политике. С событиями он накоротке, как знаменитость, и церемонная госпожа История в часы досуга дружески похлопывает его по плечу, говоря: „Милейший Дюма!..“

В первой редакции пьесы он был еще более невыносим и догматичен. «Есть многое такое, чего человек моего возраста чаще всего не знает, но что я уже познал и оценил по достоинству. И, повторяю вам, это прежде всего любовь, как ее понимают в мире, где мы живем. Я признаюсь, что такую любовь – любовь, которую женщина ищет в браке, жажда которой заставляет ее опускаться до адюльтера, которая обрекает ее на повседневную ложь… признаюсь, что я не способен почувствовать такую любовь даже к вам, менее всего к вам… Видя вас такой чистой, верной, доверчивой, я понял, сколько зла может эта любовь причинить женщине…» Таким был в тридцать лет сам Дюма-сын, пресыщенный легкой любовью, измученный любовью трудной, всецело занятый женщинами, старающийся, чтобы его поведение по отношению к ним соответствовало его идеалу, и изображающий на театре героя, каким бы ему хотелось быть: д'Артаньяна, для которого любая авантюристка – Миледи.

Мыслитель и поэт! Отец мой! Значит, снова

Литературные гнетут тебя оковы,

И вынужден ты вновь, свой продолжая путь,

Других обогащать, – они всегда на страже;

А твой удел таков, что ты не смеешь даже

В конце недели отдохнуть.

В окне твоем всегда – и вечером, и ночью,

И в час, когда петух зарю уже пророчит, —

Я вижу лампы свет, извечный свет труда.

Да! К каторге тебя приговорил твой гений:

За двадцать долгих лет ночных трудов и бдений

Свободы обрести не мог ты никогда.

Работай! Если вдруг ты завтра, обессилев,

Французский спустишь флаг, которым осенили

Тебя в стране, где ты добро был сеять рад,

Лжецы, гордящиеся предками своими,

Пигмеи-Мирабо, чтоб их узнали имя,

Обрушат на тебя злых оскорблений град.

Работай, мой отец! Я у дверей на страже.

Мне, право, все равно, что эти люди скажут

О будущем моем: путь изберу я свой

И обойдусь без них, питомцев лжи и лени.

Теперь же долг велит спасти от оскорблений

Отцовской славы блеск: я – верный часовой.

Отныне сын будет заботиться об отце, у которого появится печальная потребность в помощи сына.

Спектакль получился блестящий и – бесконечно долгий. Он начинался в шесть часов вечера и кончался только к трем часам утра.

«Да, – писал на следующий день в своей рецензии Теофиль Готье, – Дюма совершил чудо, сумев удержать публику натощак девять часов кряду на своих местах. Правда, ближе к концу, в коротких антрактах, зрители начали поглядывать друг на друга так, будто они на плоту „Медузы“, и те, кто пожирней, уже начинали тревожиться за свою судьбу. Слава Богу, нам все же не пришлось оплакивать ни одной жертвы каннибализма; но на будущее, если дирекция еще собирается ставить драмы в пятнадцати картинах с прологом и эпилогом, ей следует добавлять на афишах: „Большой выбор блюд…“

Расстался с вами я, а почему – не знаю,

Ничтожным повод был: казалось мне, любовь

К другому скрыли вы… О суета земная!

Зачем уехал я? Зачем вернулся вновь?

Потом я вам писал о скором возвращенье,

О том, что к вам приду и буду умолять.

Чтоб даровали вы мне милость и прощенье.

Я так надеялся увидеть вас опять!

И вот примчался к вам. Что вижу я, о Боже!

Закрытое окно и запертую дверь.

Сказали люди мне: в могиле черви гложут

Ту, что я так любил, ту, что мертва теперь.

Один лишь человек с поникшей головою

У ложа вашего стоял в последний час.

Друзья к вам не пришли. Я знаю: только двое

В последнем шествии сопровождали вас.

Благословляю их. Они одни посмели

С презреньем отнестись к тому, что скажет свет,

Умершей женщине не на словах – на деле

Отдав последний долг во имя прошлых лет.

Те двое до конца ей верность сохраняли,

Но лорд ее забыл, и князь прийти не мог.

Они ее любовь за деньги покупали

И не могли купить надгробный ей венок.

На письмо из Мадрида молодой Дюма не получил никакого ответа, и вот почему.

Мари никогда не хотела разрыва с ним. Но она «привыкла к тому, что все ее привязанности попираются, привыкла заключать мимолетные связи и переходить от одной любви к другой, и постепенно стала, – пишет Жюль Жанен, – ко всему безразличной. О сегодняшней любви она помышляла не больше, чем о завтрашнем увлечении». Безразличной? Нет, скорее смирившейся. Она «тосковала по тишине, покою и любви. У нее была душа гризетки, которая приспосабливалась, как могла, к телу куртизанки». Куртизанка старалась привлечь богатых любовников: Штакельберга, Перрего; гризетка искала друга сердца, который мог бы заменить ей