Плот «Медузы»

Вопль "А-а!", которого я по глупости боялся, так и не вырвался из недр моей души. Он там и остался. Иногда - правда, все реже и реже, - мне кажется, я слышу, как он назревает где-то в глубине.

Просто удивительно, какое множество мыслей одновременно копошится в голове, когда тебе кажется, что гнев вообще отбил у тебя способность соображать!

Как я люблю это ни с чем не сравнимое ощущение - сознавать, что я дома, в тепле, когда на улице холодно, дождливо или ветрено.

На этот пресловутый "случай" удобно сваливать что угодно. Слишком часто, когда не хочешь смотреть правде в глаза, ему приписываешь дела, к которым он не имеет ни малейшего отношения. Обвиняешь его в опозданиях, встречах, ошибках, а их подлинный источник - в каком-нибудь страхе или желании, в которых себе не признаешься.

...лекция получилась донельзя пылкой, страстной, полной противоречий, которые набегали, наскакивали друг на друга, точно валы на песчаный берег, и никто из моих слушателей не мог потом объяснить, что же я, собственно, хотел сказать. Но так как я и сам этого не знал, я произвел на редкость искреннее впечатление.

...несмотря на добрую волю пациента, его внутреннее сопротивление так велико, что приходится буквально клещами тянуть из него каждое слово, а в результате извлекать какие-нибудь совершенно несущественные детали. Бедняга, он тут ни при чем: подсознание начеку - оно удерживает самое главное.

Он знает, куда он идет, к какому разоблачению, но уже слишком поздно, слишком поздно уклоняться, и так как он уклониться не может, он больше уже и не хочет, он рвется вперед очертя голову.

- Вам кажется, что я что-то от вас скрыл?

• Пока еще нет.
• Но вы боитесь, что я скрою.
• Не от меня. От себя.

Неужели вы думаете, что мне доставляет удовольствие рассказывать вам о своей жизни? Что я предаюсь душевному стриптизу? Эксгибиционизму?

Анатоль Франс признался как-то своему молодому секретарю, обратив к нему свое печальное, увенчанное лаврами чело: "Вот уже тридцать лет я не был счастлив ни единого часа, ни единой минуты". Это потому, что он измерил всю глубину человеческих страданий, а никакая слава не может примирить с этим такое сердце, как у него.