Четыре фрагмента жизни генерала Ноги ( 1848-1912).
Поскольку Акутагава Рюноскэ очень сухо рассказал о личности этого легендарного человека, то мне же остаётся перенять эту стилистику, лишь вычленив в каждой из 4 частей самое главное.
Но сначала определимся с датами, дабы всем было более понятно это повествование. Генерал Ноги (1848-1912)
Один из крупнейших японских полководцев, он выступил на авансцену в решающий момент развития японского империализма. Однако не только военные успехи сделали из генерала Ноги популярнейшую фигуру националистической пропаганды. Воспитанный в духе традиций бусидо – кодекса феодальной воинской чести (он родился в 1848 г.), генерал Ноги подчеркнуто воплощал эти традиции в жизнь. После кончины императора Мэйдзи, последовавшей в июле 1912 г., он, как говорят официальные биографы, «впал в безысходную тоску» и в конце концов совершил самоубийство. Это самоубийство явилось величайшим актом феодальной верности, требовавшей «смерти вслед за господином». В день похорон императора, 13 сентября, за несколько часов до смерти, он в полной форме, при всех орденах сфотографировался и затем при звуке выстрела, оповещавшего о выезде катафалка с прахом императора, совершил у себя дома харакири. Одновременно, следуя феодальному принципу верности мужу, покончила с собой его жена. В 1916 г. Ноги посмертно был возведен в звание особы второго ранга. Дом, где он покончил с собой, был превращен в храм, посвященный его духу.
Генерал-майор Накамура. Ведёт беседу со своим сыном (в 4 части) поздно вечером в октябре седьмого года Тайсе - это октябрь 1919 года. Где он и рассказывает о генерале Ноги. Акутагава Рюноскэ пишет этот рассказ в 1921 году. Итак, временной треугольник таков: 1912 - 1919 - 1921 годы.
1. Отряд "Белые нашивки". Фрагмент боёв, показывающий не только рутину и грязь солдатской жизни, но и разность диапазона боевого духа всех.
– Ну что? Здорово? Попасть в отряд «Белые нашивки» – большая честь!
– Какая там честь! – с горечью сказал рядовой Хорио, поправляя на плече винтовку. – Все мы идем на смерть. Вот они и говорят, что [за знак чести купим и убьем]. Дешево это стоит!
– Так нельзя. Так говорить – нехорошо перед [императором].
– Ну тебя к черту! Хорошо, нехорошо – чего там! За козырянье тебе в солдатской лавочке водки небось не дадут.
Рядовой Тагути промолчал; он привык к повадкам приятеля, которому стоило подвыпить, чтобы сразу же начать свои циничные шуточки. Но рядовой Хорио упрямо продолжал:
– Нет, за козырянье ничего не купишь. Вот они и напевают на все лады, дескать, ради государства, ради императора. Только все это враки. Что, брат, разве не верно?
Тот, к кому обратился рядовой Хорио, был тихий ефрейтор Эги из той же роты, бывший учитель начальной школы. Однако на этот раз тихий ефрейтор почему-то сразу вспылил и, казалось, готов был полезть в драку. Он злобно бросил прямо в лицо подвыпившему Хорио:
– Дурак! Идти на смерть – наш долг!
...в сопровождении нескольких штаб-офицеров к ним величественно подходил командующий армией генерал Н.
– Тише! Тише!
Окидывая взглядом позиции, генерал заговорил хорошо поставленным голосом:
– Здесь тесно, можете не выстраиваться. Из какого вы полка, отряд «Белые нашивки»?
Рядовой Тагути почувствовал, что взгляд генерала устремлен прямо на его лицо. Этого было достаточно, чтобы он смутился, словно девушка.
– М-ский пехотный полк.
– Вот как? Ну, действуй смело! – Генерал пожал ему руку. Потом перевел взгляд на рядового Хорио и опять, протягивая правую руку, повторил то же самое: – И ты действуй смело!
Когда генерал обратился к нему, рядовой Хорио вытянулся и замер, как будто все мускулы у него окаменели. Широкие плечи, большие руки, обветренное лицо с выступающими скулами – все эти его черты, по крайней мере в глазах старого генерала, складывались в облик образцового воина империи. Остановившись перед ним, генерал с жаром продолжал:
– Вон там форт, и из этого форта сейчас стреляют. Сегодня ночью вы его возьмете. А резервы за вами вслед приберут к рукам все остальные форты в окрестности. Значит, вы должны быть готовы броситься на этот форт… – В голосе генерала зазвучал несколько театральный пафос. – Поняли? Конечно, по пути ни в коем случае не останавливаться, не стрелять. Налететь стремглав, как будто ваши тела – снаряды. Прошу вас, действуйте решительно!
Генерал пожал руку рядовому Хорио, как будто в этом пожатии хотел передать всю значимость слова «решительно». И пошел дальше.
– Веселого мало…
Проводив взглядом генерала, рядовой Хорио хитро подмигнул рядовому Тагути.
– Такой дед руку пожал!
2. Шпионы. Пожалуй, самая жестокая часть, но, одновременно, и самая приземлённая. Двоих крестьян, подозреваемых в шпионаже, уличают во лжи и тут же приговаривают к смерти.
Двадцать минут спустя на краю дороги, к югу от деревни, сидели у ствола засохшей ивы оба китайца, связанные друг с другом за косы. Рядовой Тагути примкнул штык и прежде всего развязал им косы. Потом, взяв винтовку на руку, встал за спиной пожилого китайца. Однако, прежде чем его убить, он хотел, по крайней мере, предупредить, что убивает.
– Нии… – начал он, но как будет «убивать» по-китайски, не знал.
– Нии, сейчас убью!
Оба китайца, точно сговорившись, разом оглянулись, но, не обнаруживая никакого страха, стали кланяться в разные стороны. «Прощаются с родиной»,
Но право лишить их жизни становится привилегией уже фельдфебеля.
Фельдфебель легко спешился. Потом зашел за спину китайца и вынул висевший на боку японский меч. В это время со стороны деревни снова раздался дробный стук копыт, и подскакали три офицера. Не обращая на них внимание, фельдфебель занес меч. Но прежде чем он его опустил, три офицера медленно поравнялись с ним. Командующий армией! Фельдфебель и рядовой Тагути повернулись лицом к ехавшему верхом генералу и отдали честь.
– Русские шпионы!
В глазах генерала на миг сверкнуло безумие маньяка.
– Руби! Руби!
Фельдфебель взмахнул мечом и одним ударом зарубил молодого китайца. Голова, подпрыгивая, покатилась по корням ивы. Кровь большим пятном растеклась по желтоватой земле.
– Так! Великолепно!
Генерал с довольным видом кивнул и тронул коня.
3. Спектакль в лагере.
– Генералу Н. нелегко: он и командующий армией, он и цензор.
Генерал Ноги здесь и главный цензор, и главный ценитель незыблемых национальных культурологических основ. Запретив две первые части спектакля, он неожиданно для подчинённых хвалит третью.
В третьей пьесе на сцене на фоне черного занавеса стояли две-три ивы. Это были настоящие живые зеленые ивы, где-то недавно срубленные. Бородатый мужчина, видимо пристав, распекал молодого полицейского. Подполковник Ходзуми в недоумении взглянул на программу. Там значилось: «Разбойник с пистолетом Симидзу Садакити, сцена поимки на берегу реки».
Когда пристав ушел, молодой полицейский воздел очи горе и прочел длинный жалобный монолог. В общем, смысл его слов, при всей их пространности, сводился к тому, что он долгое время преследовал «разбойника с пистолетом», но поймать не мог. Затем он как будто увидел его и, чтобы остаться незамеченным, решил спрятаться в реке, для чего заполз головой вперед за черный занавес. На самый снисходительный взгляд было больше похоже, что он залезает под москитную сетку, чем ныряет в воду.
Некоторое время сцена оставалась пустой, только раздавался стук барабана, видимо изображавший шум волн. Вдруг сбоку на сцену вышел слепой. Тыкая перед собой палкой, он хотел было идти дальше, как неожиданно из-за черного занавеса выскочил полицейский. «Разбойник с пистолетом, Симидзу Садакити, дело есть!» – крикнул он и подскочил к слепому. Тот мгновенно приготовился к драке. И широко раскрыл глаза.
«Глаза-то у него, к сожалению, слишком маленькие!» – по-детски улыбаясь, заметил про себя подполковник.
На сцене началась схватка. У разбойника с пистолетом, в соответствии с прозвищем, действительно, имелся наготове пистолет. Два выстрела… три выстрела… Пистолет стрелял раз за разом подряд. Но полицейский в конце концов храбро связал мнимого слепого.
Солдаты, как и следовало ожидать, зашевелились. Однако из их рядов по-прежнему не послышалось ни слова.
Подполковник покосился на генерала. Генерал на этот раз внимательно смотрел на сцену. Но выражение его лица было куда мягче, чем раньше.
Тут на сцену выбежали начальник полиции и его подчиненные. Но полицейский, раненный пулей в борьбе с мнимым слепым, упал замертво. Начальник полиции сейчас же принялся приводить его в чувство, а тем временем подчиненные приготовились увести связанного разбойника с пистолетом. Потом между начальником полиции и полицейским началась трогательная сцена в духе старых трагедий. Начальник, словно какой-нибудь знаменитый правитель старых времен, спросил, не хочет ли раненый сказать что-нибудь перед смертью. Полицейский сказал, что на родине у него есть мать. Начальник полиции сказал, что о матери ему тревожиться нечего. Не осталось ли у него перед кончиной еще чего-нибудь на сердце? Полицейский ответил, что нет, сказать ему нечего, он поймал разбойника с пистолетом и ничего больше не желает.
В этот миг в затихшем зрительном зале в третий раз прозвучал голос генерала. Но теперь это было не ругательство, а глубоко взволнованное восклицание:
– Молодчина! Настоящий японский молодец!
4. Отец и сын. Здесь уже Акутагава рассказывает о последних днях генерала Ноги через беседу генерала-майра Накамура со своим взрослым сыном в октябре 1919 года, т.е. спустя 7 лет после совершения харакири. Ведь предсмертное фото генерала украшало стену Накамура наряду с репродукциями Рембрандта.
… Да разве хотя бы нам не хочется иметь возможность видеть лицо его превосходительства Н. в его последние минуты?
– Мне кажется, что об этом, по крайней мере, сам генерал Н. не должен был бы думать. С какими чувствами генерал совершил самоубийство, это я, кажется, до известной степени могу понять. Но что он снялся – этого я не понимаю. Вряд ли для того, чтобы после его смерти фотографии украшали витрины…
Генерал-майор гневно перебил юношу:
– Это возмутительно! Его превосходительство не обыватель. Он до глубины души искренний человек.
Но и лицо и голос юноши были по-прежнему спокойны.
– Разумеется, он не обыватель. Я могу представить и то, что он искренен. Но только такая искренность нам не вполне понятна. И я не могу поверить, чтобы она была понятна людям, которые будут жить после нас.
Между отцом и сыном на некоторое время водворилось тягостное молчание.
– Времена другие! – проговорил наконец генерал.
– Да-а… – только и сказал юноша. Глаза его приняли такое выражение, словно он прислушивается к тому, что делается за окном.
P.S. Что ж, спросите вы, какое может быть нам, живущим в другой стране, с другим менталитетом, в другом веке дело до японского генерала?
Ответ на этот вполне логичный вопрос не может быть однозначным и прямым. Пусть каждый, считающий себя образованным, начитанным на него и ответит. Мне же всегда интересно сравнивать своё мировосприятие с другими, отличными от моего видения, ну, и историческую основу всегда уместно применять в сравнении с сегодняшними реалиями. наводит это на определённые мысли, о которых, конечно, умолчу...
Генерал Ноги. Предсмертное фото.
27 понравилось
