Разгром

Вот и выходит: как ни хитри, а когда-нибудь тебя перехитрит другой!

При малейшем толчке человек превращался в выпущенного на волю неукротимого зверя.

Шуто провозглашал себя революционером, остальные даже не знали, республиканцы ли они и каким способом можно стать республиканцами, только обжора Лубе знал, какие у него убеждения – он всегда был за похлёбку.

Ужасно, когда сделаешь что-нибудь, чего не хотела сделать, и не можешь потом объяснить себе, как это вышло.

На исходе дня беспредельные дали, прозрачные, как хрусталь, были исполнены глубокой нежности.

И Жан, самый смиренный и скорбный человек, пошел навстречу будущему, готовый приняться за великое, трудное дело — заново построить всю Францию.

С каждым часом Париж все тесней сжимало кольцо; начинался голод. (...). Каждый раз как Генриетта и Жан начинали греться у огня или есть, их преследовало воспоминание о Морисе и двух миллионах живых людей, заточенных в этой гигантской гробнице.

Умный, рассудительный Жан духовно вырос от постоянного общения с Генриеттой, а Генриетта, сознавая, как он добр и умен, забывала, что это простой крестьянин, который ходил за плугом, прежде чем надел солдатский ранец.

— Ничего! Если нет больше солдат, вырастут, другие. Метц сдался, пусть сдастся даже Париж, но Франция не погибнет!.. Да, как говорят наши крестьяне, нутро у нас крепкое, и мы все-таки выживем! -(Доктор).